К дому мы подъехали уже глубокой ночью. Город спал, окутанный серым саваном тумана. Я чувствовала себя выжатой как лимон: корсет нещадно давил на ребра, а уголь вокруг глаз начал щипать кожу. Но тяжесть кошелька в кармане приятно успокаивала.
— Заживем, — хмыкнул Лука, когда мы поднялись по лестнице. — Теперь-то мы точно заживем. Я себе новый подсвечник присмотрел, бронзовый, с голыми нимфами. Как раз под мой статус.
Я открыла дверь своим ключом. В прихожей было тихо, пахло воском и остывшим чаем. Я уже собиралась пройти в свою комнату и смыть с лица эту «мистическую маску», как вдруг в дверь постучали. Стук был нетерпеливый, короткий. Я напряглась.
Лука тут же растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкое колебание занавески. Я подошла к двери и приоткрыла ее. На пороге стоял парнишка лет пятнадцати в форменной тужурке, запыхавшийся и разрумянившийся от бега.
Взглянув на меня, он отшатнулся, и чуть не бросился бежать, но, видимо, насмотревшись на чудаков, вспомнил, что здесь и не такое можно ожидать, осторожно спросил:
— Вы госпожа Анна? — и когда я кивнула, потянул мне запечатанный конверт. — Велено передать лично в руки. Срочно.
Я взяла письмо. На тяжелой бумаге темнел сургуч с оттиском, который я узнала бы из тысячи. Печать Алексея Петровича. Мальчишка исчез в ночи прежде, чем я успела достать монетку на чай.
Я вошла в гостиную, зажгла одну единственную свечу и дрожащими от усталости руками сломала печать. Лука материализовался за моим плечом, бесцеремонно заглядывая в письмо.
«Я не знаю, как вы это делаете и как вы это предугадали, но портной явился сам и заявил о своих деяниях. Анна, я беру свои слова назад. Вы удивительная женщина. Вы оказались правы в каждом своем слове, в каждой догадке, которую я смел подвергать сомнению. Жду вас завтра утром в Градской больнице. Нам нужно обсудить и это дело и детей. Их теперь ДЕВЯТЬ! Это выходит за рамки здравого смысла. Ваш преданный слуга, Алексей».
Я опустила письмо на стол. В комнате стало очень тихо.
— Ну что, госпожа ясновидящая, — голос Луки лишился привычного сарказма. — Кажется, наш портной решил, что вешалка лучше, чем мои визиты по ночам.
Я закрыла глаза. Усталость навалилась с новой силой, но внутри разлилось странное, холодное торжество. А еще, гордость за моего Луку – он сделал все ровно так, как я просила!
— Завтра, Лука. Завтра мы узнаем больше. — Иди спать, Лука, — тихо сказала я. — Завтра нам понадобятся все твои бесовские силы. Прямо с утра езжайте с Катериной по домам, где жили все эти дети! Не экономьте денег, берите быстрые экипажи. Я тебе верю, бес, и надеюсь на тебя!
— О, за это не переживай, — отозвался он из темноты. — У нас и денег и сил теперь предостаточно. Особенно после того, как я сегодня вдохнул столько человеческой глупости в том салоне. Она, знаешь ли, питательнее любого бульона.
Я задула свечу, и дом окончательно погрузился во мрак, в котором отчетливо слышались только часы.
Глава 41
Утро началось не с кофе, а с того, что Лука, материализовавшийся в виде долговязого приказчика в излишне накрахмаленном воротничке, уже пятнадцать минут методично капал мне на мозги.
— Анна, душа моя, ну будь же ты благоразумна! — он картинно всплеснул руками, едва не задев люстру. — Портной — это не просто человек. Это консервированный деликатес, приправленный грехами и страхом. Если ты хочешь, чтобы твой верный слуга имел силы защищать тебя от столичных сквозняков и заезжих чернокнижников, мне нужно питаться правильно! А ты держишь его в подвале, как залежалую репу.
— Если ты не замолчишь, я начну кормить тебя исключительно святой водой и чтением псалмов на ночь, — отозвалась я, затягивая шнуровку корсета. — Портной — свидетель. И пока он не выговорит всё, что сотворил, он неприкосновенен.
— Диета из моральных принципов — самая изнуряющая вещь на свете, — буркнул бес и внезапно растворился в воздухе.
В дверь решительно постучали. Я отправила Катерину открыть, но не удержалась сама, и, накинув халат, вышла в прихожую. На пороге стояли Алексей Петрович и Борис. Вид у обоих был такой, будто они всю ночь провели, изучая протоколы вскрытий при свете огарка свечи. Я удивленно приподняла бровь, но отступила, пропуская их в прихожую.
— Катенька, деточка, распорядись насчет чая, — крикнула я в глубь дома. — И печенье то, с корицей, не забудь.
Мы прошли в гостиную. Алексей Петрович, обычно безупречно собранный, нервно потирал переносицу. Борис же просто выглядел как туча, готовая разродиться грозой.
— Что привело вас в такой час? — спросила я, усаживаясь в кресло и поправляя полы халата. Мой магический пояс, скрытый под платьем, привычно холодил кожу, даря обманчивое, но приятное чувство всевластия.
— Десятый, Анна, — глухо произнес Алексей. — Еще один подросток. Иван, шестнадцать лет. Но самое скверное не это. Он уже в «терминальной» стадии, как и те первые бедолаги, которых мы нашли в начале месяца. Болезнь съела его за считанные дни.
— Десятый? — я почувствовала, как внутри всё сжалось. — Вы уверены, что…