Лука вдруг осекся. Его фигура на мгновение дрогнула и стала почти прозрачной, сквозь его грудь я увидела спинку стула. Он понял, что сболтнул лишнее. Упоминание «Предела» было явно не предназначено для моих ушей.
Я медленно улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается холодное торжество. Значит, есть уровни силы, о которых он не договаривает. Значит, «кошмарить» грешников для него — это не просто развлечение, это способ прокачки, возможность выйти на новый уровень влияния в этом мире. Я взяла еще один кусок пирога и спокойно откусила от него.
— Очень поучительная история, Лука. Значит, «за Предел», говоришь? Мы обязательно обсудим это позже. А пока — готовься. Скоро у тебя будет много работы.
Бес выглядел так, будто его поймали на краже серебряных ложек. Он съежился, восстановил плотность, но в глаза мне больше не смотрел. А я сидела в тишине рассветной квартиры и понимала: у меня в руках не просто цепной пес. У меня в руках монстр, который может стать моим главным оружием против зла. Главное — не дать ему сорваться с поводка раньше времени. Семь спящих детей. Один бес, боящийся Предела. И я — бывший патологоанатом, ставшая стражницей и сестрой милосердия в городе, где бесы милосерднее людей. Игра началась по-крупному.
Глава 27
Солнце над Петербургом в тот день решило совершить акт неслыханной щедрости. Небо, обычно напоминающее старую, застиранную серую простыню, вдруг с треском лопнуло по швам, и на город хлынул чистый, почти бесстыдный свет. Он не был прикрыт ни привычной дымкой, ни копотью фабричных труб, ни вечной невской влагой.
Это был свет, который обнажал всё: и золоченые шпили, и облупившуюся краску, и глубокие тени под моими глазами.
Я сидела в гостиной своей новой квартиры, чувствуя, как каждая клеточка тела умоляет о сне. Кофе, выпитый на рассвете, уже давно перестал бодрить, оставив после себя лишь мелкую дрожь в пальцах и противный кислый привкус на языке. Но спать было нельзя — ко мне пришла Степанида. Кухарка, которую мне порекомендовал Лука, как «женщину исключительной честности и высокого уровня чревоугодия», выглядела так, будто ее вытесали из цельного куска мореного дуба.
Она была высокой, костистой, с плечами шире, чем у иного извозчика. Ее лицо напоминало географическую карту: глубокие морщины-овраги, нос — суровый утес, и глаза, маленькие, как у воробья, но колючие и проницательные. От нее пахло кислым тестом, сушеной петрушкой и чем-то неуловимо металлическим, как от старой чугунной сковороды. На ней был накрахмаленный до хруста передник, который на ее мощной груди казался рыцарским доспехом.
— Значит так, барыня, — голос у Степаниды был под стать внешности: низкий, с хрипотцой, будто она полжизни кричала в печную трубу. — Постную еду я признаю только по календарю. Мужчина в доме есть? Нету? Жаль. Без мужчины на кухне скучно, кормить некого. Но раз уж вы одна, будем вас в чувство приводить, а то кожа да кости, смотреть тошно.
— Готовьте так, будто я мужчина! Внешность моя обманчива – ем как гренадёр, и не поправляюсь, — ответила я, помня о моменте, когда съела после зарядки своего артефакта чуть ли не кило мяса, да и сегодня, все принесенное девчонкой мы с Лукой приголубили в один присест.
— Не верю, но попробуем, — кратко ответила Степанида и еще раз осмотрела меня зачем-то.
Я устало кивнула, не имея сил спорить. Мы быстро обсудили оплату — она запросила немало, но и обещала «порядок такой, что мышь не пискнет».
Я перечислила обязанности: закупки на рынке, содержание кухни в идеальной чистоте и готовка. Когда я протянула ей тяжелый медный ключ от черного хода, Степанида приняла его с таким достоинством, словно это были ключи от Петропавловской крепости.
— Приходите завтра затемно, — велела я, едва сдерживая зевок. — И помните: в кабинет мой — ни ногой. Что бы там ни лежало, какие бы бумаги на стенах ни висели. Поняли?
Она смерила меня долгим взглядом, в котором читалось: «Видала я и не таких чудачек», — коротко кивнула и удалилась, чеканя шаг. Как только за ней закрылась дверь, я почувствовала, что если сейчас прилягу, то проснусь только к следующему Рождеству. Но расследование не ждало.
Крючок на поясе, спрятанный под складками юбки, привычно холодил бедро. Я быстро оделась, выбрав платье из плотного темно-синего шелка. Его пришлось забрать самостоятельно, поскольку швея не знала моего нового адреса.
— Ну вот, не кухарка, а мечта поэта, — прошипел Лука. — Глаз у нее цепкий, но язык, чувствую, проглочен. Такие, знаешь ли, всё видят, но всё в себе держат, пока не лопнут от праведного гнева. Агрессивные, но исключительно по отношению к тараканам. И уж точно не станет хвостом вертеть, потому что не знает, что это такое.
Я вышла из дома молча, вдохнула пахнущий нагретой землей, увядающими листьями и цветами воздух и защурилась от слишком уж яркого солнца.