— Потому что я чувствую ритм, дорогая моя. Это как музыка. Ты сейчас на середине симфонии. Скрипки уже плачут, виолончели нагнетают ужас, но литавры еще не ударили. И поверь мне, когда они ударят, нам лучше быть в партере, а не за кулисами. А мне нужно набираться сил. Не хотел тебе говорить, душа моя, но вгоняя тебя во грехи… хотя… какие это грехи-то, в сущности, так… плюнуть и растереть… в общем, мне нужны силы, хозяйка. Доводить до греха ты мне не дашь, это я знаю, а вот кошмарить греховодников – самое то. Что скажешь?
Я выдохнула, чувствуя, как по спине поползли мурашки. Лука, наконец, снова приоткрывает завесу своей сущности. Перебивать его не хотелось, но важнее сейчас было наше дело.
— Дети, — прошептала я. — Почему именно они?
— Потому что их души — как нераспечатанные письма, — голос Луки стал непривычно серьезным на секунду. — В них еще нет подписей, печатей и грязи долгой жизни. Для тех, кто строит Пантеон, это самый чистый материал. Но не переживай. У тебя теперь есть отличная квартира, полный желудок и я. Мы их всех спасем. Ну, или хотя бы красиво вскроем правду, — он снова хохотнул и начал напевать какой-то фривольный мотивчик, ритмично постукивая по двери.
Я откинула голову на край ванны. Семеро. Завтра их может стать восемь. И мне нужно понять, кто дирижирует этим оркестром смерти, прежде чем музыка закончится.
— Лука, — позвала я.
— Да, моя прекрасная стражница?
— Расскажи еще раз про тот случай в твоей прошлой жизни... когда ты советовал инквизитору, как правильно выбирать вино. Мне нужно что-то, что отвлечет меня от мыслей о делах. Мозгу надо отдохнуть, чтобы увидеть все с новой точки.
— О, это была дивная история! — обрадовался бес. — Представь себе: Толедо, жара такая, что святая вода закипает в чашах, а этот олух в рясе пытается отличить ересь от плохого урожая винограда...
Его голос журчал за дверью, смешиваясь с шумом воды, и я, наконец, позволила себе забыться в этом странном, безумном, но теперь хотя бы теплом мире.
Глава 25
Утро в Градской больнице всегда пахло одинаково и даже узнаваемо для меня. Августовское солнце, обычно, еле пробивающееся сквозь туи и дарящее тепла буквально на то, чтобы не окоченеть, сегодня словно совсем выцвело, едва пробиваясь сквозь мутные окна палат.
Алексей ждал меня у входа в крыло для «особых» пациентов. Увидев меня в скромном, но идеально сидящем платье сестры милосердия, он просиял так, будто я была по меньшей мере ангелом, спустившимся в этот притон скорби.
— Анна Львовна, вы сегодня... — он замялся, подбирая слова, и его уши забавно покраснели. — Вы словно несете с собой свет в эти мрачные стены. Позвольте, я помогу вам с сумкой?
Лука, до этого лениво рассматривавший трещины на потолке, мгновенно материализовался рядом со мной. Его полупрозрачная фигура так и сочилась отвращением к моему собеседнику. Он заложил руки за спину и принялся обходить Алексея по кругу, словно породистую лошадь на торгу.
— Ой, посмотрите на него! — проскрежетал бес мне прямо в ухо. — «Свет вы несете», «сумку позвольте». Аннушка, он же сейчас хвостом завиляет, если ты ему улыбнешься. И заметь, дорогая, весь этот рыцарский порыв — исключительно из-за чепчика и фартука. Есть у этих смертных такой пунктик: вид кающейся грешницы в роли сестры милосердия пробуждает в них самые пошлые инстинкты, которые они принимают за благородство. Он тебе не подходит, Аня. Слишком пресный. Как овсянка на воде.
Я проигнорировала Луку, хотя искушение ответить было велико.
— Благодарю, Алексей Петрович, я справлюсь сама. Как наши подопечные? Есть ли изменения?
Алексей помрачнел, и мы пошли в палату.
— К сожалению, нет. Состояние стабильно тяжелое. Наденька... она тает на глазах. Знаете, Анна, ее брат, мой добрый друг Борис, места себе не находит.
— Ваш друг? — я остановилась, зацепившись за это слово. — Но ведь Наденька — старшая в семье, ей едва исполнилось семнадцат. Если Борис ваш друг, он должен быть примерно вашего возраста, а значит — старше ее. Как же так? Л
ука тут же вставил свои пять копеек:
— Вот именно! Какого черта этот «разлюбезный друг» до сих пор не явился к постели умирающей сестры? Предпочитает горевать в кабаках? Или у него есть дела поважнее, чем смотреть, как девчонка превращается в ледяную статую?
Алексей вздохнул, не замечая беснующегося рядом беса.
— Видите ли, Анна Львовна... Борис — сын матушки Надюши от первого брака. Об этом мало кто знает, семья живет очень уединенно, не афишируя такие подробности. Он старше ее на семь лет. Но для нынешнего главы семейства, отца Наденьки, она — первый ребенок. Первенец в его роду.
Внутри меня что-то щелкнуло. Я уже было обрадовалась, что ничем мистическим, и маниакальным здесь и не пахнет. Пазл, который я мучительно собирала последние дни, опять начал складываться в уродливую, пугающую картину.
— Значит, для отца она — первая... — прошептала я. — И у остальных семерых так же?