— Не-ет, не-ет, Аннушка. Вот чего бы мне хотелось менее всего, так это вернуться в колыбель, в это пристанище пустоты и мрака, - выдохнул, даже не задумываясь Лука. И моментально изменился – вернулся прежний балагур, будто и не было серьезной беседы.
По дороге до дома он только и делал, что ныл, мол, мочу его под ливнем, и сама мокну, как нищенка на паперти, вспоминал моих прабабок, которые были куда умнее и хитрее меня.
А мне нужно было замерзнуть. Нужно было окоченеть и надышаться, чтобы остудить голову. Что-то я упускала. Явно упускала…
— Ну что, довольна? — Лука развалился в воображаемом кресле в моей кухонке, закинув ноги на столик, где стояла пустая чашка из-под кофе. — Ты втянула своего поручика в опасные игры. Если Победоносцев узнает, что какой-то офицерик собирает досье для подозрительной дамочки, его не в больницу положат, а в крепость. В казематы. Там, знаешь ли, ритм дыхания у всех тоже очень быстро становится одинаковым — от сырости и кашля.
Я сидела у окна, глядя на темные улицы Петербурга.
— У него нет выбора, Лука. И у меня нет. Если эти дети — часть какого-то ритуала, то время работает против нас. Ты видел их глаза. Там уже почти никого не осталось.
— Осталось, — бес вдруг посерьезнел. — Там сидит кто-то маленький и очень напуганный. И он смотрит на тебя, Анна, как на последнюю дверь в горящем доме. Только вот ключа у тебя нет. Пока нет.
Я коснулась пальцами цепочек узды через ткань платья. Она была теплой. Почти горячей.
— Мы найдем ключ, Лука. Даже если мне придется вытрясти его из самого черта лысого.
— О, — Лука хищно улыбнулся, и в его глазах блеснул багровый огонь. — Вот такая ты мне нравишься. Злая, решительная и совершенно сумасшедшая. Ну что, пойдем спать? Завтра будет длинный день. И, боюсь, он начнется не с кофе, а с очень неприятных открытий.
Я не стала выяснять, что он имел в виду, приказала уйти до утра и легла в мягкую, будто обнимающую меня перину. Закрыла глаза, пытаясь уснуть, но в ушах всё еще стоял этот мерный, жуткий стук: Кап. Вдох. Кап. Выдох. Один на всех. Насмерть связанных.
Глава 23
Сон был тонким и прозрачным, как марля, наложенная на свежую рану. Я еще не открыла глаза, но уже знала: тишина в комнате — это лишь декорация, которая вот-вот рухнет. В затылке запульсировало то самое чувство, которое в моей прошлой жизни называли «чуйкой», а в нынешней — предчувствием.
Я села в постели, отбрасывая тяжелое одеяло. Холодный утренний воздух мгновенно куснул за плечи. Раз, два, три...
Тук-тук-тук.
Негромко, настойчиво, чуть испуганно. Так стучат те, кто боится разбудить, но еще больше боится уйти, не выполнив поручения.
Я накинула халат, даже не глядя в зеркало — знала, что выгляжу как фурия, которой недодали законных часов забвения. За дверью стоял парнишка. Лет двенадцати, в картузе, натянутом на самые уши, и в куртке с чужого плеча. Он дрожал — то ли от предрассветной сырости, то ли от того, что в столь ранний час часто бывал встречен совсем неласково.
— От ротмистра я, барышня... — прошептал он, протягивая мне замусоленный конверт. — Велено в руки отдать. И ждать не велено.
Я выхватила письмо, едва сдерживаясь, чтобы не выругаться. Ротмистр в своем репертуаре. Конспирация уровня «бог»: присылать молодого человека к моему порогу в пять утра, чтобы все соседки завтра за чаем обсудили, каких это сомнительных юношей, почти детей принимает у себя Анна Львовна на рассвете. Но нет, ему нужно «срочно».
— Свободен, — бросила я мальчишке и захлопнула дверь.
— Опять казенный интерес? — раздался за спиной медовый, сочащийся ядом голос. Лука сидел на кухонном столе, закинув ногу на ногу. В утренних сумерках он казался чуть прозрачнее обычного, но его самодовольство было вполне осязаемым.
— Доброе утро, паразит, — отозвалась я, вскрывая конверт. — Ты почему не спишь? Бесы вообще нуждаются в отдыхе, или ваше топливо — исключительно чужая желчь?
— Мы нуждаемся в комфорте, Аннушка. Которого в этой конуре, пахнущей вчерашними щами и твоим унынием, прискорбно мало, — он обвел рукой кухню. — Я, между прочим, вчера летал по делам... ну, скажем так, рекогносцировочным. Нашел квартиру. В «Золотом треугольнике» у Невы, три комнаты, полная меблировка, карельская береза, бархатные портьеры — пыль собирать одно удовольствие. И, что самое важное, отдельная комната для меня. Я бы там расставил свои... артефакты. Жил бы как человек, пил бы смородиновый чай, смотрел бы на прохожих сверху вниз.
— Ты и так на всех смотришь сверху вниз, учитывая твою гордыню и привычку висеть под потолком, — я пробежала глазами строки ротмистра. — Забудь про квартиру. У нас дело. Старая типография на Обводном. Ночной сторож сошел с ума и заперся внутри, утверждая, что станки печатают «черную правду». Хорошо хоть ротмистр догадался написать кратко, и нам не придется тащиться сначала в его контору.