— Нет, — Алексей покачал головой. — Мы проверяли. У них разные наставники, разные приходы. Семьи едва сводят концы с концами, какие уж там общие учителя... У Наденьки брат и две сестры, у Александра — младший брат, у Ильи...
— Стойте! — я перебила его, озаренная внезапной догадкой. — Так значит, все они — старшие? Первенцы своих семей?
Алексей замер, перебирая в уме имена. — Да... Вы правы. Все шестеро — первенцы. Но какое это имеет отношение к болезни? Малярия или тиф не выбирают по старшинству.
— Дайте мне дела на каждого из них, — потребовала я, игнорируя его вопрос.
— Какие дела, Анна Львовна? — удивился он. — Это же не уголовное преступление, не отравление. Это медицинский случай! Полиция здесь лишь потому, что пострадали дети известных фамилий. Нет никаких следственных дел.
— Я сама вижу, что не отравление, — сорвалось у меня с языка прежде, чем я успела себя проконтролировать. — Если бы я могла судить... это похоже на некий коллективный транс. Они не спят, они не в коме. Они слушают. Но не нас.
В этот момент небо за окном окончательно прохудилось. Тяжелый, серый петербургский дождь обрушился на город, и крупные капли начали ритмично, с частотой метронома, барабанить по жестяному карнизу. Кап. Кап. Кап.
Алексей отошел к кровати Наденьки. Он сел на край, взял её тонкую, белую как мрамор руку в свои ладони и начал что-то тихо рассказывать — о прогулках в Летнем саду, о каком-то смешном случае в полку... Он надеялся, что голос близкого человека вытянет её из этой бездны. Я же замерла, прислушиваясь.
— Лука, — прошептала я одними губами. — Ты слышишь?
Бес подошел к окну, заложив руки за спину. Его лицо стало непривычно серьезным.
— Заметил, Аннушка. Заметил. Посмотри на их грудные клетки.
Я перевела взгляд с Андрея на Анастасию, затем на Илью. Мурашки, крупные и холодные, побежали вниз по позвоночнику. Семеро подростков, лежащих на разных расстояниях друг от друга, дышали в один ритм. Вдох — одновременно. Выдох — одновременно. Под стук дождя по крыше.
— Они вдыхают и выдыхают под один ритм, — голос Луки прозвучал глухо. — Словно здесь лежит не семь человек, а одно многоголовое существо. Одно дыхание на всех. И я уже его слышала. Меня прошиб липкий пот. Это было не просто странно — это было противоестественно. Организм человека индивидуален, его ритм сердца и дыхания уникальны, как отпечаток пальца. А здесь... здесь была симфония, которой дирижировал кто-то невидимый.
— Алексей! — я почти выкрикнула его имя, заставив поручика вздрогнуть. — Мне нужно досье на каждого. Мне всё равно, как вы это сделаете. Чем занимались, с кем дружили последние три месяца, какие книги читали, какие подарки получали! Меня не пустят в их дома, я для них — никто. Но вы... вы можете разузнать.
Алексей поднялся, в его глазах читалось непонимание, граничащее с раздражением.
— Зачем, Анна? Родители этих детей — несчастные люди, у которых нет денег даже на приличных лекарей. У них нечего красть, им не за что мстить. Большинство едва сводит концы с концами в своих обветшалых усадьбах.
Я подошла к нему вплотную и взяла за лацканы мундира.
— Вы хотите помочь Наденьке? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Хотите, чтобы она снова начала дышать сама, а не в такт этому проклятому дождю?
Он побледнел, его губы дрогнули.
— Больше всего на свете.
— Тогда забудьте о логике врачей. Соберите для меня всё, что сможете найти. Каждую мелочь. Мы ищем не того, кто их заразил. Мы ищем того, кто их купил.
Алексей долго смотрел на меня, пытаясь разгадать, откуда во мне эта уверенность. А потом коротко кивнул:
— Будет сделано. Завтра утром я привезу всё, что удастся вытянуть из родни. Но… что значит… «купил»?
— Я пока не знаю. Это оговорка… вырвалось само, знаете… просто вместо «заразил» я сказала чёрте что.
Я вышла из больницы под проливной дождь.
— Первенцы, — пробормотал Лука, шагая рядом со мной по лужам, не оставляя на воде ни крупинки ряби.
— Древний договор? Попахивает Ветхим Заветом?
Я слушала ритм дождя и молилась, чтобы завтра он прекратился. Потому что пока он шел, эти дети не принадлежали себе. Они принадлежали ритму. Или они и вчера дышали в унисон, а я только это заметила?
— Нет, никаким Заветом здесь и не пахнет, и единственное, что понимает твой дорогой друг, то бишь я… что у меня слишком мало сил, чтобы хоть что-то понять. Знаешь, на что это похоже? – Лука сам заговорил о деле, и я замерла, боясь спугнуть его.
— На что же?
— Бывает у людей такое: чувствуешь запах, знаешь, что ты его где-то слышал, но никак не вспомнишь…
— Конечно, и мы сваливаем потом это на дежавю.
— Нет никакого дежавю, это память из прошлых жизней, дорогая моя. Вот в этой палате что-то есть такое, о чем помнит моя глубина, моё нутро, а я – уже нет, — бес был настолько серьезен. Что я удивилась. Не поверила, что он может быть и таким.
— А… как-то можно это… вспомнить? – спросила я, уже и не надеясь, что он ответит.
— Можно, но для этого я должен попасть за Предел, дума моя…
— Значит…