— Завтра вечером я приведу гостя, — продолжала я, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Его зовут господин Полушкин. Он очень важный чиновник, Варя. Он купил много карельской березы для самого царя, но решил, что государь перебьется, и оставил добрую треть дерева себе, чтобы продать его втридорога. Он вор, Варя. Но вор трусливый и очень сентиментальный. До таких людей вам с вашей ватагой не отянуться, а вот мы с Лукой – можем. И тебе это поможет обрести немалую сумму. Хоть для приюта, хоть для себя лично.
— Что мне делать? — прошептала девочка.
— Петь. Когда мы войдем, ты должна петь ту самую сказку о потерянном рае, которую я слышала у собора. Ты должна вложить в этот голос всю свою тоску, всю чистоту. И когда он расчувствуется, ты подойдешь к нему. Ты расскажешь ему, что видишь... видишь, как дерево, украденное у венценосца, превращается в терновые кусты вокруг его кровати. Что каждый кусок этой березы — это гвоздь в его будущую плаху.
Варя медленно кивнула. Её лицо стало серьезным, почти торжественным.
— Ты должна выудить у него, где он прячет эту березу, — добавила я. — Он сам скажет. От страха и раскаяния такие люди выбалтывают всё, лишь бы «ангел» вроде тебя помолился за них.
— А если он разозлится? — Варя снова «посмотрела» на Луку. Бес спикировал вниз, зависнув в дюйме от лица девочки. Его глаза светились желтым пламенем правды.
— О, об этом не беспокойся, крошка, — зашептал он ей прямо в ухо, отчего волоски на её затылке встали дыбом. — Пока ты будешь давить на жалость, я буду дышать ему в затылок царским гневом. А потом мы устроим ему такую «проверку министерства», что он забудет, как его матушку звали. Ему некогда будет искать «вдову с дочкой». Он будет метаться по Петербургу, пытаясь понять, куда делась его контрабанда и почему в его спальне пахнет серой и казенным домом.
— Мы заберем то, что он украл. На эти деньги мы доделаем тут кое-что, Варя. А твой приют получит столько дров, еды и теплой одежды, сколько не видел со дня основания. Ты поможешь мне?
Девочка встала. Она казалась выше, взрослее. В её слепых глазах отразился отблеск заходящего солнца, сделав их золотыми, как у Луки.
— Я спою так, барыня, что он сам захочет отдать всё, лишь бы я замолчала, — твердо ответила она.
— Вот это моя школа! — Лука восторженно захлопал в ладоши, рассыпая вокруг искры. — Анна, я начинаю влюбляться в твою методику. Бес и ангел в одной упряжке — это ли не лучший способ почистить карманы империи? Квартира на Мойке ждет, Катерина уже пакует серебро для обстановки.
Нам предстояло отправиться в «Зимний сад». Экипажа у нас все еще не было, и часть денег, вырученных у Полушкина должны были пойти на него. Пришлось нанять лучший городской выезд на сегодня — солидные траты, но статус требовал жертв. Перед зеркалом в бывшем кабинете слуг (а ныне моем временном пристанище) я затянула корсет так, что каждый вздох давался с трудом. Черная вуаль опустилась на лицо, превращая мир в таинственное сплетение теней.
— Великолепно, — прошептал Лука, отражаясь в зеркале за моей спиной. — Настоящая Лилит! Пойдем, Анна. Царь - батюшка нам еще спасибо скажет за экспроприацию экспроприатора. Этим вечером в игральном доме должно было произойти маленькое чудо: один нечестный человек должен был потерять кое-что, чтобы мы смогли построить свою маленькую крепость среди дубовой рощи. И я знала, что с таким союзником, как мой бес, и таким инструментом, как голос Вареньки, проигрыш был невозможен.
Глава 51
Господин Полушкин, грузный мужчина с лицом цвета сырой ветчины и маслянистыми глазками, вошел следом за мной в квартиру, едва не спотыкаясь о собственный восторг. Он шумно втянул воздух, оценивая обстановку: тяжелые портьеры, изящная меблировка, полное отсутствие мужских вещей. Я видела, как в его голове со скрипом проворачиваются шестеренки: я была для него не просто красивой вдовой, а «безопасной» добычей — состоятельной, изысканной и, очевидно, истосковавшейся по сильной мужской руке.
Под густой черной вуалью мой макияж был наложен так плотно и искусно, что я сама себя не узнавала в зеркале. Скулы казались острее, глаза — глубже, а губы блестели, как свежая рана. Ни один знакомый, встреть он меня здесь, не признал бы в этой роковой даме скромную племянницу ротмистра. И уж тем более, не признали бы «невскую стражницу» мои сотрудницы, с которыми я, слава Богу, давно не встречалась.
— Проходите, душа моя, — певуче произнесла я, снимая перчатки. — Чувствуйте себя как дома. Я отпустила прислугу на вечер, осталась только няня с моей маленькой дочкой. Но она не помешает нам...
Полушкин уже тянулся к моему плечу, его дыхание, отдающее хорошим портвейном, обожгло мне щеку, но в этот момент из-за закрытых дверей соседней комнаты полился звук.