А через несколько секунд в окно попытался влететь дрозд. Серый и… неживой. Глазницы пустые, мамочки. Он бился о стекло, царапал раму, и… от него несло могильным холодом.
Я отшатнулась. Не успела толком испугаться, как Милан уже оказался передо мной, оттеснив плечом к стене. И так… не заслоняют казну. Тут уже что-то человеческое.
Я это запомнила, тут же… возненавидев себя за это.
— Соглядатай Мораны, — выдохнула Веда. — Это ее птица. Морана забрала его глаза и смотрит через них.
Внезапно золотая молния сорвалась с моих колен, метнулась к окну и обвила дохлого дрозда. Сжала с таким наслаждением, что мне стало почти жаль птицу.
— Гляди мне в глаза, помойная ты курица, — проворковала коса, затягивая петлю. — Передай хозяйке, что Косма проснулась. И Косма очень-очень не в духе.
Раздался хруст. Серая труха тут же осыпалась на подоконник. В наступившей тишине Косма победно вскинула обрезанный конец:
— Вот за это мне положена медаль. Хотя бы маленькая.
— Косма… — хрипло произнесла Веда, не сводя глаз с трухи на подоконнике. — Если она прислала глаза, значит, ноги уже в пути…
Мне это совсем не понравилось.
— И давно? — спросил Милан. Легкости в голосе больше не осталось.
— Свежий соглядатай долетает за день, — сглотнула Веда. — А этот был свежий.
В комнате стало очень тихо. За окном догорал розовый закат, словно ничего не случилось.
Морана нашла нас. И смотрела сюда только что через мертвые глаза. Видела комнату и меня. А значит, времени у нас почти не осталось.
— Скажена! — Косма решительно обвилась вокруг моей шеи. — Что бы там дальше ни было, я проснулась первой и уйду последней. Поняла?
— Поняла, — выдохнула я.
— Вот и славно. А теперь покорми меня чужой магией. А то после смолы я голодная, как упырь в пост.
— В смысле? — оторопел Милан.
Глава 7
Э-э-э… ну да. Косма ест магию. Только вот просто так подать ее я не могла. Фокус был вот в чем: когда я гашу чары, магия не исчезает совсем. Ей надо куда-то деваться. Я, выходит, вроде ножа, который вспарывает мешок, а Косма — рот, который ловит то, что высыпалось. Одна ломает — другая глотает. Идеальное преступление.
Я взяла со стола дешевый оберег на удачу, который забыла Веда, и сжала. Деревяшка хрустнула, изнутри потянулась серая ниточка, и Косма с неприличным стоном (даже для косы) втянула ее в себя.
— М-м-м-м, уважаю. Еще.
— Больше нет.
— Тогда веди меня туда, где есть, — не растерялась коса.
Как ни странно, в столовую для Космы отвел нас Милан.
— На ярмарке нынче вештицина седмица, — сообщил он за завтраком, намазывая мой хлеб моим маслом. — Полгорода торгует амулетами. Мне там надо… поработать. А твоей паразитке откушать. Так что все совпало.
— Я не паразитка! — возмущенно донеслось с моей головы. — Я — главное украшение этого брака!
— Украшение, которое жрет, — уточнил Милан.
— Так не тебя же! Ну… пока.
Ярмарка была ух какая! Пестрые лотки, жареные потроха (Косма скорбела, что ей нельзя) и магия. Повсюду. И в милом обереге, и еле слышном наговоре, и грошовом вечном фонарике. Конечно, никаким вечным он не был, но торговцы делали вид, что этого не знают. Все умирало от одного моего приближения, и торговки осеняли себя защитными жестами. Но Косма была совершенно счастлива.
Я шла мимо рядов и тихонько то локтем, то бедром задевала прилавки. Тогда амулеты гасли, а серые ниточки, никем больше не видимые, тянулись ко мне и уходили в косу. Косма урчала так, что я в какой-то момент испугалась, что нас услышат.
— Левее! — командовала она с набитым ртом (про рот фигурально, конечно). — Вон тот лоток, синий, как цветочек. У него защитные ладанки, они жи-и-ирные. О-о, прелесть какая! Скажена, я тебя обожаю!
Ну, и что тут скажешь, а?
К пятому ряду Косму ощутимо повело.
— Скаже-е-ена, — протянула она, заплетаясь почти как захмелевший завсегдатай таверны. — Я тебя люблю. Нет, ты послушай, правда. И вон тот фонарик тоже люблю. И торговку люблю. Хотя нет, торговку я задушу, но по любви.
— Косма, ты пьяна, — хмыкнула я.
— Не-е-е, я сытая! Это… — икнула Косма, и с нее посыпались серые искорки. — Разные вещи!
— Тише, на нас уже смотрят.
— Пусть смотрят! Я прекрасна и сыта-а-а! — Коса попыталась встать дыбом во весь свой немалый рост, и я еле успела придавить ее шалью. — Дай еще ладаночку. Ма-а-а-асенькую. И все.
— Ты это говорила три лотка назад, — заметила я.
— Ну, началось!
Пришлось волоком оттаскивать осоловевшую косу от рядов, пока она не набралась до того, что запоет. Поющая золотая коса посреди вештициной седмицы — это, согласитесь, не то, с чем хочется объясняться перед Конвенцией.