Тогда, видимо решив, что момент все равно испорчен, Косма сползла мне на колени, свившись тяжелым золотым клубком, и произнесла:
— Скажена, хочешь знать, откуда я взялась? Я тебе никогда не рассказывала. Незачем было.
— Ты просто однажды заговорила.
— Да, но есть еще кое-что… Морана растила твои волосы не для красоты. Она вплетала в них чары и тянула через них твою силу, потому что так удобнее. Волосы мертвые, не больно, и ребенок не дергается. Только вот незадача: сила-то твоя — не сила. Ты прореха, Скажена. Дыра. И часть того, что Морана гнала через тебя, в тебе же и оседала, копясь годами в мертвых волосах. Пока однажды этой осевшей дряни не набралось столько, что она… проснулась. Не совсем дрянь, конечно, но характер-то дрянной. Из-за владения черной магией Моране удавалось забирать часть силы и использовать себе в пользу.
— Ты — это магия, которую она не смогла у меня украсть? — медленно спросила я.
— Не-а. Та, которую ты у нее отняла, — поправила Косма с мрачным достоинством. — Большая разница. И заметь, какая я красивая получилась!
Я фыркнула. В глазах предательски щипало.
— А помнишь, когда ты впервые… проснулась?
— Еще как! Она надоила твоей силы сверх меры, ты сползла в угол и ревела так, что у меня аж что-то заныло. И я подумала, что хватит. С тех пор раз в неделю, пока она тянула, я… тянула обратно. Тихонько. Отсасывала у нее то, что она крала у тебя. Поэтому Морана и не выпила тебя досуха за восемнадцать лет. Думала, что недотягивает по старости, а это я. Объедала ведьму прямо у нее под носом! Крючковатым, кстати, я заметила.
Я всхлипнула:
— Ты меня защищала все это время.
— Я просто кушала, — буркнула Косма. — Это…
— …разные вещи, я помню. — Я прижала клубок к груди. — Спасибо.
— Только попробуй разреветься. А то…
Я разревелась. И Косма, как ни странно, не съязвила ни словечком. Правда, когда уже практически не хлюпала носом, все же фыркнула:
— И вот еще. Раз пошли откровенности. Помнишь, в ту зиму у тебя был жар, и ты звала мать, которой не помнишь? Так это я всю ночь стягивалась тебе на лоб, чтоб было прохладнее. А ты потом решила, что выздоровела сама. Сама! Тоже мне.
— Почему ты никогда не говорила? — Утерла я рукой слезы.
— Потому что нежить, которая нянчит сопливого ребенка, — это не страшно и не величественно. А я этого не люблю. — Косма горделиво качнула своим кончиком.
В следующий момент ввалилась Веда с двумя горшками и Миланом, которого, видимо, перехватила на лестнице.
— О, у нас тут сырость, — оценила она обстановку, глянув на мое лицо. — Хорошо. Значит, как раз вовремя. Садись, гасильщица, будет неприятный разговор.
Она грохнула горшки на стол и рассказала, что навела еще справок про то, что я такое.
— Гасильщиков на все королевство можно пересчитать по пальцам одной руки, — сказала Веда. — Может, и меньше. Живая прореха гасит любое колдовство. Снимает щиты, рвет проклятия и тушит наговоры. Знаешь, сколько стоит человек, рядом с которым бессильна любая магия? Армии режут друг друга, а Конвенция за такого удавится. Темные маги же его выпотрошат на амулеты, потому что мертвый гасильщик — это сто оберегов, которые ничем не пробить.
Я сглотнула.
— Слыхала про королеву Гергану, что поднялась с кладбища и снова уселась на трон? — продолжила она. — Ее потому и упокоить не могут, что нечем. Любая ворожба об нее разбивается. Говорят, что племянница такие чары при поднятии тетушки из могилы наложила, что ого-го. Однако наведи на Гергану живого гасильщика — и нет королевы. За тебя одну передрались бы три престола. Наш, Западного королевства и соседей, где упыри живут. А, еще и то, где принцесса-нежить и лесные твари! Даже четыре, выходит.
— Кто-о-о… — вкрадчиво прошипела Косма. — Кто там собрался потрошить мою хозяйку на амулеты?
— Никто конкретный, — поспешила заверить Веда. — Я к тому, что осторожность…
— Я хочу запомнить лицо, — не слушая, продолжила коса. — Когда душишь кого-то, видя лицо, намного приятнее.
Я уставилась на стол, не зная, что сказать.
А вот Милан, стоя у двери, смотрел на меня. И явно что-то считал. Только теперь к расчету примешалось что-то еще. Он отвел глаза первым и когда заговорил, голос был нарочито легким:
— То есть моя жена — ходячая казна? Прелестно. И когда ты собиралась мне об этом сказать?
— А ты когда собирался сказать про письмо с кляксой? — не смутилась я.
Сорвалось само. Как глупо. Письмо-то я спрятала. Сейчас скажет, что не имеет понятия, о чем я.
Милан застыл. На лице ничего не отразилось.
— Какое письмо? — спросил он и улыбнулся шире.
— Никакое, — ровным тоном сказала я. — Нервы. Молоко скисает, мерещится всякое…
Мы смотрели друг на друга через комнату. Два жулика, где каждый знает, что оба врут.