Милан тем временем работал. Я не сразу поняла, что именно он делает, а когда поняла… едва не зааплодировала. Он не воровал, как можно было бы решить.
Какому-то пузатому купцу онпродавал так называемыйфамильный перстень обнищавшего барона. Фамильный, понимаете? Перстней у него, я помнила, было три, и все с чужими гербами.
Купец тянулся к перстню. Я… случайно прошла мимо, и перстень в пальцах Милана тихо рассыпался трухой. Купец отшатнулся, Милан побледнел, а я невинно разглядывала небо.
— Бракованный артефакт! — взвыл купец. — Жулик!
Мы уходили очень быстро. За спиной нарастал праведный гнев обманутого человека, а Милан тащил меня за руку через толпу и почему-то хохотал.
— Ты! — выдохнул он, когда мы нырнули в тихий проулок. — Ты нарочно!
— Доказательств нет, — сложила я руки на груди.
— Ты сорвала мне сделку, женщина!
— Ты продавал труху доверчивому человеку.
— Этот толстяк уж точно не из доверчивых! — Милан привалился к стене, все еще смеясь, и вытер глаза. — Ужас, восемнадцать лет в башне, а врать и пакостить умеешь, будто всю жизнь только этим и занималась.
— Способный учитель попался, — пожала я плечами. — Муж, плут и аферист.
— Дорогая, это лучшая рекомендация в моей жизни.
И вот тут мы оба замолчали. Просто стояли в проулке, восстанавливая дыхание. Я смотрела на растрепанного, смеющегося Милана без обычной маски и думала о всяких глупостях.
Кошмар.
Мы плюхнулись на пустые ящики в тени, чтобы переждать купеческий гнев. И как-то само собой, уж не знаю почему, начали говорить по-настоящему.
Я рассказала ему про башню. Про то, что у меня даже имени толком не было, потому что Морана звала меня в честь салата, так как это ей казалось забавным. Хорошо, хоть в раннем детстве опекунша все же случайно обронила настоящее имя. А то так бы и не знала, как меня зовут на самом деле.
— Скажена звучит хорошо, — кивнул Милан.
Он оказался первым человеком за всю мою жизнь, кто так сказал. Я не отметила, как много это для меня значит. Но, кажется, он и так понял.
Милан слушал и ни разу не перебил. А потом, глядя в одну точку, рассказал кое-что свое.
И тут было очень… интересно.
Родился-то он не в подворотне. Были дом, герб и отец, который однажды решил, что бастард — это пятно, которое лучше стереть. Мать умерла, не дождавшись, пока он вырастет и за ней вернется. В десять лет его подобрал человек, который научил единственному ремеслу, которое и кормило. Ремеслу… поворачивать правду.
— Знаешь, что самое смешное? — тихо сказал он. — Меня вышвырнули за то, что я ненастоящий сын. А теперь я зарабатываю тем, что я ненастоящий муж. Жизнь — большая шутница.
— Мы оба ненастоящие, — сказала я. — Я ведь толком и не знаю, кто я. Но вот, что самозванка-жена — уж известно точно.
— Прекрасная пара, — хмыкнул Милан, повернувшись, чтобы посмотреть на меня.
Это было так близко, что я разглядела золотые крапинки в зеленых глазах. Маска сошла совсем, и под ней было что-то, на что я смотрела и не могла насмотреться. Было ли это страшнее инквизиции? В разы!
Он медленно поднял руку и заправил мне за ухо выбившуюся золотую прядь. Время будто замерло, стало прозрачным янтарем, где ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мы потянулись друг к другу и…
— Рома-а-нтика! — взвыла Косма.
Мы отскочили, как ошпаренные.
— У меня нет поджелудочной, — язвительно сообщила она, вздыбившись между нашими лицами, — но ее сейчас, честно слово, стошнит! Вы вообще в курсе, что я отсюда все вижу?! Я живу у нее на голове, изверги! Целуйтесь хотя бы не подо мной!
— Косма! — возмутилась я.
— Я травмирована! Меня усыпляли смолой, а теперь еще и это!
Милан расхохотался, отвернулся и провел рукой по лицу. Момент мы упустили. Может, и к лучшему…
— Смотаюсь раздобыть нам что-то перекусить, — сказал он, почти грациозно встав. — Никуда не уходи.
Когда он скрылся за домом, Косма, все еще негодуя, дернулась и зацепилась кончиком за подкладку небрежно брошенного на соседний ящик камзола, который Милан стащил с себя и бросил. Под подкладкой что-то зашуршало.
— Скажена, — сказала коса вдруг совсем другим голосом. — Тут что-то зашито!
— Не лезь в чужое.
— Я уже залезла!
— У меня нет не только поджелудочной, но и много чего еще. Например, совести.
Косма вытянула из распоротой подкладки сложенные листки, перевязанные бечевкой.
Я развернула и просмотрела написанное.
Тот же почерк и та же клякса вместо подписи. Только теперь это была целая переписка.
«Доставить товар к полнолунию, не позже».
А еще деловые ответы Милана с торгом о моей цене, как о мешке зерна. Под самым низом был недописанный и исчерканный лист. Начатый и брошенный. Половина строчки, замаранная так, что не разобрать, кроме одного слова, которое он вычеркнул дважды.
«Передумал».