Римма побледнела.
Сергей Петрович даже не повернул головы.
— Вот что будет, если вы останетесь здесь, — сказал он
— Сегодня никто не умрёт, — сказала Римма.
— Вы не имеете права такое обещать.
— А я и не обещаю. Я приказываю.
Сергей Петрович многозначительно помолчал и продолжил:
— Второй вариант: мы уничтожаем носитель.
— Папку?
— Да.
— И?
— Белый этаж расценит это как отказ от посещения. Иногда помогает. Иногда приводит к принудительной госпитализации связанного лица.
— Связанного — это меня?
— Да.
— Что значит принудительная госпитализация?
Римма отвернулась.
Сергей Петрович ответил:
— В журнале появится ваша история болезни. Затем браслет. Затем палата. Если процесс завершится, вас начнут искать уже здесь. На обычном этаже. Скорее всего, найдут живой, но не совсем пригодной для жизни.
Лиза вспомнила слова Власовой: «Ты ещё тёплая».
— Третий вариант? — спросила она.
— Контролируемое посещение палаты Б-0.
Вокруг образовалась такая тишина, что Лиза услышала, как в процедурной снова низко загудел холодильник.
— То есть я должна пойти туда.
— Должны — нет. Можете — да.
— А разница?
— Разница важна. Туда нельзя отправить. Туда можно только войти.
— Почему?
— Потому что дверь реагирует на незавершённость. Если человек не хочет что-то завершить, избавиться от чувства вины, недосказанности, то проход не откроется.
Лиза посмотрела на папку.
— И что я должна там сделать?
Сергей Петрович молчал так долго, что Лиза подумала, что у него либо нет ответа вовсе, либо он не хотел его озвучивать.
Ответила Римма:
— Не дать ему себя оставить.
— Отцу?
— Белому этажу.
— А если это правда он?
Римма подошла к ней ближе. Лицо у старшей медсестры было пепельно-серым и очень живым.
— Тогда тем более не дать.
Лиза мотнула головой.
— Вы не понимаете.
— Понимаю.
— Нет. Вы не знаете, каково это — не успеть.
Римма ударила ладонью по столу. Не сильно, но резко. Серый журнал подпрыгнул.
— Не смей.
Лиза замолчала.
Впервые за всё время Римма Петровна выглядела не начальницей заставы, не престарелой злой медсестрой, а человеком, который удерживает лицо из последних сил.
— В девяносто восьмом, — сказала она тихо, — здесь был ремонт. Бывший кардиологический корпус соединяли с терапией временным переходом. Бардак был страшный. Кабели наружу, лифты через раз, пациенты по коридорам, бумаги терялись пачками. У меня тогда была смена. Такая же ночь. Только дождь шёл, не снег.
Сергей Петрович не перебивал.
— Привезли девочку. Семь лет. После аварии. Она умерла в операционной, но бумаги оформили неправильно. По документам её перевели на второй этаж. В живое отделение. К нам. Лифт приехал после полуночи. Внутри каталка. Девочка открыла глаза и попросила позвать маму.
Римма сглотнула. Лиза заметила, что руки у неё дрожат.
При слове «девочка» Сергей Петрович едва заметно отвернулся. Лиза могла поклясться: не от скуки. От нахлынувших воспоминаний.
— Я была моложе тебя, Ларина. И добрее. Я сказала: «Сейчас, маленькая». Всего два слова. «Сейчас, маленькая». А потом позвонила в приёмное. Маму нашли. Привели. Мать вошла в лифт сама.
— И?
— Лифт закрылся.
Римма смотрела куда-то мимо Лизы.
— Девочку потом похоронили. Мать числится пропавшей без вести. А на втором этаже с тех пор иногда приезжают те, кому очень надо ещё одно слово. Один звонок. Один взгляд. Один шанс всё исправить.
Она взяла со стола серый журнал.
— Меня оставили здесь, потому что я знала правила. А правила, как видишь, дорого стоят.
Лиза не знала, что сказать.
За дверью двести двенадцатой Глебов вдруг заорал:
— Уберите её! Уберите бабу от кровати!