Она нажала отправить. На мгновение ей показалось, что в окне второго этажа кто-то стоит. Мужчина с седыми висками, крупными руками и усталой улыбкой. Он не звал. Просто смотрел.
Лиза моргнула. Окно было пустым.
Из больницы донёсся обычный утренний шум: хлопнула дверь, кто-то ругнулся, санитарка покатила ведро шваброй, в приёмном отделении заплакал ребёнок.
Лиза вдохнула холодный воздух.
Жизнь пахла снегом, хлоркой, выхлопами и, уже таким знакомым, дешёвым табаком у служебного крыльца.
Пахла отвратительно. Пахла прекрасно.
Глава 4. Вечная Ночь
В тот год Нил пришёл раньше срока, жрецы и обычные люди связали это явление с благоволением Хапи, бога плодородия. Это было добрым знаком.
Поэтому сначала этому радовались. В деревнях к югу от Иуну женщины выходили к берегу с чашами пива и лепёшками, мужчины бросали в воду первые связки льна, дети прыгали по мокрой глине и смеялись, пока матери не тащили их за уши обратно в дом. В разных местах вдоль берега Нила люди хлопали, пели, мазали детям лбы илом и смеялись громче обычного, будто радость могла удержать реку в нужных берегах. Разлив всегда был милостью. Земля ждала его, как больной ждёт облегчения. Когда вода поднималась, пустыня отступала, поля темнели, каналы наполнялись, а жрецы говорили, что Маат, богиня справедливости и вселенского миропорядка, снова удержала мир на месте.
Менна тоже радовался вместе со всеми первые дни. Он не был жрецом и не любил жреческие слова. Он верил зарубкам на шесте, узлам на верёвке, отметкам на глине. Мир держался, пока у каждой вещи была мера: поле — до межи, вода — до ступени, имя — до человека. Он стоял по колено в воде, держал шест с зарубками и смотрел, как тёмная полоса на дереве медленно исчезает под мутной гладью. Вода была тёплой, густой, пахла илом, рыбой и гниющей травой. Над ней висели тучи мошкары. Вдалеке кричали ибисы. За спиной, на небольшом возвышении, мальчишки спорили, чьё поле в этом году первым примет ил. Всё было обычным — и потому успокаивало. Значит, боги ещё помнили их имена. Нил поднимался, земля пила, люди считали будущий урожай.
Однако, радость и веселье продолжались недолго.
На четвёртый день вода дошла до отметки, которой не должна была касаться ещё неделю. На пятый день она накрыла нижние ступени храма. На шестой — вынесла на берег первую мёртвую корову.
Животное лежало боком у берега, раздутое, с открытым глазом. Вокруг него роились мухи, комары и прочая мошкара, но ни одна не садилась на труп. Первым это заметил старик Сети, который всю жизнь забивал скот и знал смерть лучше многих лекарей. Он подошёл, ткнул корову палкой, потом нагнулся ближе и резко отшатнулся, чуть не упав на спину.
— Внутри пусто, — сказал он. — Не прикасайтесь к ней.
Старика Сети явно травмировало увиденное. Обычно спокойный, уверенный в себе, опытный мясник, сейчас стоял и дрожал всем телом.
Ему не поверили. Кто-то засмеялся, кто-то плюнул через плечо. Но когда корову разрезали, смех оборвался в тот же миг. Под кожей не было ни крови, ни кишок, ни сердца, ни лёгких. Только горстки серой пыли, будто животное много лет пролежало в гробнице, а потом кто-то аккуратно натянул на эту пыль свежую шкуру.
Менна видел, как начали меняться лица людей. Сначала исчезли шутки. Потом — громкие разговоры. На седьмой день мужчины уже не собирались у воды без копий и ножей, хотя копья против разлива помогали так же мало, как молитва против крокодила, который уже сомкнул челюсти на ноге. Женщины не отпускали детей к берегу одних. Старики молчали и с горечью и смятением смотрели на Нил, будто узнавали в нём не реку и старого друга, а чужого человека, надевшего маску знакомого.
К вечеру с севера пришёл гонец. После его прихода никто уже не вспоминал про милость богов.
Он добрался до деревни на осле, но сам уже еле-еле мог на нём удержаться. Казалось, что достаточно его окрикнуть, и он свалится с осла прямо на землю. Пыль покрывала его скомкавшиеся волосы, губы потрескались и кровили, на груди болтался кожаный футляр с печатью номарха. Менна помог снять его, усадил в тени стены и дал воды и лепёшку хлеба. Гонец сделал один глоток, второй. К хлебу не притронулся. А потом вдруг закашлялся так, будто вода была ядом, а не жизненной силой.
— Не давайте реке имён, — сказал он из последних сил.
Никто не понял. И Менна тоже. Тогда он ещё не знал, что имя может быть рычагом, что оно может открыть проход в мир тому, чего в человеческом мире быть не должно.