Римма клеила бумажные полосы на дверные косяки палат. Сергей Петрович крепил металлические пластины у лифта, отмечал что-то в своём блокноте и время от времени проводил мелом короткие линии на линолеуме. Линии были не кругом и не пентаграммой, а чем-то вроде разметки: сюда не заходить, здесь держать, отсюда не выпускать.
Лиза стояла у поста, чувствуя себя лишней и одновременно центральной деталью в чужом механизме.
Папка отца лежала рядом.
Она была неподвижной. Не открывалась или истекала кровью. Просто ждала.
— Можно хотя бы убрать её? — спросила Лиза.
— Нет, — сказал Сергей Петрович.
— Почему?
— Потому что если убрать папку, она появится в другом месте. Скорее всего, в вашей сумке. Или дома у вашей матери. Или в палате у Власовой под подушкой. Пока объект видим, он контролируем.
— Объект — это мой отец?
— Объект — это папка.
— А отец?
Сергей Петрович закрепил пластину над лифтом и только потом ответил:
— Ваш отец умер. То, что использует его имя, может содержать часть его. Может не содержать. С нашей стороны границы это не установить.
Лиза почувствовала, как глаза защипало.
— Удобно.
— Нет. Неудобно. Если бы было удобно, мы бы закрыли этот корпус двадцать лет назад.
— Почему не закрыли?
Римма засмеялась коротко и с усмешкой.
— Потому что люди болеют не по графику технического надзора.
Сергей Петрович не отреагировал.
— Закрытие объекта такого типа требует замещения. Больница принимает поток смертей. Если перекрыть один участок без подготовки, давление выйдет через другой. Через роддом. Через реанимацию. Через приёмное в субботу вечером. Мы удерживаем не идеальное состояние. Мы удерживаем допустимое.
— Допустимое для кого?
— Для большинства.
— А для меньшинства?
— Меньшинство обычно оказывается в журналах.
Он сказал это без жестокости. Хладнокровно, безучастно. Лизе захотелось ударить его изо всех сил.
— Вы давно этим занимаетесь? — спросила она.
— Дольше, чем следовало бы.
— Таких мест много?
Сергей Петрович провёл мелом последнюю линию перед лифтом и поднялся.
— Не мало.
— И везде вы просто удерживаете?
— Когда можем.
— А когда не можете?
Он посмотрел на неё через тёмные стёкла.
— Тогда появляются городские легенды. Закрытые станции. Пустые деревни. Дома, которые сносят вместе с людьми внутри. Иногда — новые религии.
Римма резко кашлянула.
— Не расползайся. Нам до рассвета дожить надо, а не лекцию читать.
— До рассвета — это условно, — сказал Сергей Петрович. — Сегодня Белый этаж уже получил точное время.
Лиза снова почувствовала укол вины.
— Я не знала....ошиблась.
— Теперь знаете.
— И что будет?
Он вернулся к папке и посмотрел на прибор. Тот стрекотал чаще.
— Он будет добиваться посещения.
— Он?
— Белый этаж. Мы можем только сделать так, чтобы это не стало госпитализацией.
Лиза застыла.
— Нет.
— Да.
— Я не пойду.
— Я пока не предлагал.
— Но вы это имеете в виду.
Сергей Петрович снял перчатки и аккуратно сложил их на чемоданчик.
— Варианта три, — сказал Сергей Петрович. — Ждать. Сжечь. Войти.
— И какой безопасный?
— Никакой. Первый: мы держим вас здесь до утра. Тогда этаж начнёт искать другие двери. Власова, Глебов, Морозов — кто окажется тоньше, через того и полезет.
— Второй?
— Сжечь папку.
— Звучит лучше.
— До тех пор, пока на вашей руке не появится браслет.
Лиза замолчала.
— Третий?
— Войти самой. И выйти самой.
В палате двести седьмой Власова вдруг тихо засмеялась. Не своим голосом. Мужским. Молодым.
— Аннушка, — сказал кто-то за её дверью. — Я билеты взял.