Римма положила трубку на стол.
— Ты записала точное время, это хреново. Вот что.
— Да откуда я могла знать?
— Ларина, я тебе говорила об этом! Но да ладно...что уж теперь. Что есть - то есть.
На лестнице хлопнула дверь.
Лиза дёрнулась.
— Это они?
Римма не ответила. Она смотрела в сторону коридора, туда, где служебный лифт молчал, как закрытый рот. Через несколько секунд послышались шаги. Спокойные. Ровные. Не торопливые.
Из-за поворота вышел человек.
Он был одет излишне аккуратно для больницы в два часа ночи: тёмное пальто, серый костюм, белая рубашка, застёгнутая под горло. Ни шапки, ни шарфа. На ботинках почти не было снега, хотя снаружи мело так, что окна слабо подрагивали от ветра. Лицо у мужчины было бледное, гладкое, без возраста. Волосы выбриты очень коротко. На глазах — тёмные очки, совершенно нелепые в полумраке больничного коридора. У него не было возраста. Не «молодой» и не «старый» — скорее человек, которого давно перестали спрашивать, сколько ему лет.
В одной руке он держал поношенный кожаный чемоданчик.
Не медицинский. Такой чемодан мог принадлежать коммивояжёру из прошлого века или человеку, который приходит чинить вещи, о существовании которых лучше не знать.
— Римма Петровна, — сказал он.
Голос был сухой, шелестящий. Не неприятный, но в нём было что-то неестественно ровное, как у диктора, читающего инструкцию к препарату с летальным побочным эффектом.
— Сергей Петрович, — ответила Римма.
Лиза заметила, что она не сказала «здравствуйте».
Мужчина повернул голову к Лизе.
— Ларина Елизавета Сергеевна?
— Да.
— Медицинская сестра, временный ночной допуск, второй этаж терапевтического корпуса. Возраст двадцать девять лет. Отец умер в этой больнице семь лет назад, кардиология, третий этаж закрытого корпуса. Верно?
Лиза почувствовала, как злость стала горячее страха.
— Вы кто такой?
— Технический надзор. Насколько я помню, нас так и записывают на этом объекте.
— Надзор над чем?
Он чуть наклонил голову, как будто вопрос показался ему любопытным.
— Над тем, что вышло из строя.
— У нас лифт сломался?
— В том числе.
Римма хмыкнула, но без веселья.
— Не издевайтесь над ней. Она уже и так на грани.
— На грани здесь все, — сказал Сергей Петрович. — Вопрос только в том, кто это понимает.
Он поставил чемоданчик на край поста, но не рядом с папкой. Между чемоданом и мокрой историей болезни осталось ровно полметра. Мужчина достал из внутреннего кармана тонкие перчатки — не латексные, а серые, тканевые, с металлическим блеском в нитях. Надел их медленно, палец за пальцем.
— Я задам несколько вопросов, — сказал он Лизе. — Отвечайте коротко. Чем меньше слов, тем меньше зацепок. Он называл вас по имени?
— Нет.
— Точное имя отца произносил?
— Да.
— Вы подтвердили?
— Я нет. Я сказала ему замолчать.
— Хорошо. Он просил позвонить?
— Своей жене.
— Вы отказали?
— Да.
— Он благодарил?
— Нет.
— Он сообщил сведения, которые не мог знать естественным путём?
Лиза сглотнула.
— Да.
— После этого появилась папка?
— Да.
— Вы её открывали?
— Нет.
— Очень хорошо.
Он повернулся к Римме.
— Лифт уехал сам?
— Сам. Баранова я вернула. Девочка не заходила.
— Баранов контактировал физически?
— Нет.
Сергей Петрович кивнул и наконец посмотрел на папку.
Смотрел он долго.
Лиза уже начала думать, что за тёмными стёклами его очков вообще нет глаз.
— Палата Б-0, — сказал он. — Плохо.
— Я сама вижу, что не праздник, — буркнула Римма.
— Не для вас плохо. Для неё.
Лиза выпрямилась.
— Может, кто-нибудь наконец объяснит мне нормальными словами, что происходит?