Оказалось, нет. Достаточно было ещё раз услышать этот голос, чтобы вся боль и все воспоминания нахлынули вновь, одной большой волной.
— Я не успела, — сказала она и почувствовала, как в глазах становится горячо и мокро от слёз, которые вот-вот хлынут наружу.
Отец чуть повернул голову.
— Я знаю, Лизонька, знаю.
Лиза села на стул рядом с кроватью. Ноги подкосились сами.
— Понимаешь...мне позвонили поздно. Я сразу поехала, но лифт...он застрял. Потом врачони даже не сразу сказали, что случилось, что с тобой. Я стояла в коридоре, и никто
— Тише, тише — ласково, успокаивающе сказал отец.
Он протянул руку. Лиза почти взяла её. Почти.
В последний момент пальцы наткнулись в кармане на леденец. Обёртка хрустнула. Резкий запах искусственной вишни ударил в нос.
Леденец из настоящей жизни. Она резко отдёрнула руку. Отец это заметил.
— Ты боишься меня? Лиза, ты же знаешь, что это я, твой отец!
— Я не знаю, кто ты. Но ты точно не мой отец.
Он улыбнулся. Усталой, грустной улыбкой.
— Хороший ответ. Ты всегда была умной.
— Не смей.
— Что?
— Говорить так, как говорил он.
Отец долго смотрел на неё. Потом опустил руку.
— А если я и есть он?
Лиза закрыла глаза.
Вот почему он не кричал. Не тянулся к ней руками, не скалился, не требовал. Он просто оставлял дверь открытой. А за дверью было то, о чём Лиза семь лет запрещала себе думать. Сейчас у неё был выбор.
Лиза снова посмотрела на отца.
— Докажи.
Отец слегка нахмурился.
— Что доказать, дорогая?
— Докажи, что ты — мой отец.
Он усмехнулся.
— Ты в детстве называла гречку «колючей кашей». Когда тебе было шесть, ты разбила мамину вазу и спрятала осколки под штору в гостиной. В девятом классе ты сказала, что ненавидишь меня, потому что я не пустил тебя на концерт какой-то непонятной рок-группы с такими же непонятными друзьями. Потом ночью ты пришла на кухню и плакала, но не извинилась и не объяснила, что случилось, а я сделал вид, что не заметил.
У Лизы по щекам текли слёзы. Она замотала головой.
— Это мог знать кто угодно. Если залезть в голову. Это ничего не доказывает.
— А кто ещё знал про шторы?
Она молчала.
— Лиз, — мягко сказал отец. — Я устал ждать.
В палате стало холоднее. Лампа над кроватью тихо зажужжала.
— Что ты хочешь от меня? — спросила Лиза.
— Чтобы ты зашла, но не как сейчас, как будто просто проведать. Я хочу чтобы ты зашла по-настоящему.
— Я уже здесь. Разве ты не видишь?
— Нет. Ты стоишь на пороге. Всё ещё держишься за них всех...
— За кого?
— За ту мерзкую старуху. За серого человека в очках. За их железки. За правила, которые придумали те, кто никогда никого не любил.
Лиза крепче сжала пластину в ладони. Так сильно, что побелели костяшки на пальцах.
Отец опустил взгляд на её руку.
— Они дали тебе знак закрытой двери да?
Она вздрогнула.
— Выброси его, он тебе здесь не нужен.
— Почему?
— Потому что дверь нельзя закрыть изнутри. Можно только остаться по одну из сторон.
— По какую?
Он улыбнулся.
— По правильную.
На тумбочке рядом с кроватью лежала история болезни. Такая же мокрая папка, как на посту. Только теперь она была раскрыта. Рядом — ручка.
Лиза увидела строку:
«Посетитель подтверждает добровольное пребывание до завершения контакта».
Ниже — место для подписи.
— Нет, — сказала она.
— Просто подпиши, что была у меня, — попросил отец. — Тогда всё станет правильно.
— Что именно?
— Ты успеешь то, что не успела тогда.
Слово ударило сильнее, чем «папа». Ты успеешь. Палата изменилась.