Она обернулась: в проёме стоял дозорный. Не для охраны. Для клетки.

Марина медленно выдохнула.

— Вы меня запираете, — сказала она тихо.

Лоррен улыбнулся снова.

— Мы вас бережём, Марина Коваль. Вы слишком ценны, чтобы позволить вам совершать глупости.

Серафина подошла ближе, наклонилась к Марине так, будто шептала секрет.

— Подумайте, — прошептала она. — Либо вы уходите тихо и живёте. Либо вы остаётесь — и смотрите, как он умирает. Вы же врач. Вам знаком выбор.

Метка на запястье Марины вспыхнула так резко, что под рукавом стало больно. Не холодно — больно.

И где-то далеко, в глубине поместья, снова щёлкнула западная дверь — словно напоминая:ключ уже здесь. Осталось решить, чей.

Дверь захлопнулась — не хлопком, а тихим, уверенным щелчком, как крышка на шкатулке. Марина медленно обернулась. Дозорный у проёма стоял с видом человека, которому приказали «держать», и он держал — пространство, воздух, выход.

Лоррен не торопился. Он сидел так, будто время принадлежало ему, и вертел на пальце перстень, будто проверяя, как легко крутится чужая судьба.

— До рассвета, — повторил он мягко. — Выбор прост. Вы уходите — герцог живёт. Вы остаётесь — герцог… “сорвётся”. Мы будем вынуждены защитить Север.

— Вы уже “защищаете”, — Марина проглотила ком в горле и заставила голос быть ровным. — Соль запрещаете. Ткань забираете. Больных игнорируете.

Кальден сухо поднял взгляд от бумаг.

— Больные — следствие аномалии. Устранить аномалию — исчезнет следствие.

Марина коротко усмехнулась.

— Вы “устраняете” симптомы, не леча причину. Это не управление. Это самоуспокоение.

Серафина подошла ближе, легко, будто танцевала, и остановилась в полушаге.

— Вы слишком смелая для той, кого привезли в халате, — сказала она сладко. — Но смелость — вещь хрупкая. Её ломают быстро.

Марина посмотрела ей прямо в глаза.

— Я уже ломалась. Не понравилось.

Лоррен поднял ладонь — жест “тише”.

— Мы не ваши враги, Марина Коваль. Мы — порядок. Вы сами это сказали. Вы умеете организовать людей, вы умеете лечить. Вы… — он чуть наклонился, — умеете влиять на холод. И вы знаете, что герцог без вас не выдержит.

Марина почувствовала, как метка под рукавом отозвалась — тонко, болезненно.

— Где он? — спросила она.

Серафина улыбнулась шире.

— А вы уже торгуетесь? — прошептала она. — Миленько.

— Где он, — повторила Марина, и теперь в голосе была сталь.

Кальден ответил вместо Лоррена:

— В северном карауле. Под охраной. Ему оказывают помощь.

— Кто? — Марина резко подняла бровь. — Вейрен?

Лоррен не моргнул.

— У нас есть свои лекари.

Марина медленно вдохнула.

— Вы меня позвали не “для выбора”, — сказала она тихо. — Вы меня позвали, потому что он стал хуже. Вам нужна я.

Секунда тишины.

Лоррен улыбнулся — и в этой улыбке не осталось мягкости.

— Вы быстро учитесь.

Марина сделала шаг к столу и положила ладони на дерево, как в операционной — когда нужно удержать себя от дрожи.

— Хорошо, — сказала она. — Я не буду играть в благородство. Я хочу видеть герцога. Сейчас. И я хочу, чтобы вы убрали из его рациона соль льда. Полностью. И я хочу доступ к моим перевязкам и “Белой слезе”. Без этого он может умереть у вас на глазах — и вы получите не “порядок”, а легенду о том, как Совет довёл герцога до смерти.

Кальден прищурился.

— Ты угрожаешь?

— Я диагностирую последствия, — отрезала Марина. — И если вы думаете, что сможете “случайно” его потерять и списать на болезнь — вы не учитываете, что люди видели бал. Люди уже видели, как вы ставите печати вместо помощи.

Серафина тихо фыркнула.

— Она думает, что ей поверят.

Марина повернулась к ней.

— Вам поверят меньше, — сказала она спокойно. — Вы пахнете столицей. Север не любит духи на морозе.

Серафина дернулась, будто получила пощёчину, но Лоррен снова поднял руку.

— Достаточно. — Он посмотрел на Марину. — Вы хотите увидеть герцога? Хорошо. Но вы пойдёте с нами. И вы сделаете то, что мы скажем.

Марина выдержала его взгляд.

— Я сделаю то, что сохранит ему жизнь, — сказала она. — И вам — лицо.

Лоррен встал.

— Тогда идёмте, доктор.

Караул был холодным даже по северным меркам. Камень, железо, узкие окна. Здесь не было кристаллов — только тусклый свет лампы, и от него кожа казалась серой.

Айсвальд лежал на широкой лавке, руки закреплены ремнями — не цепями, чтобы не выглядеть “варварством”, а ремнями, чтобы можно было сказать: “для его же безопасности”. Уголки губ белые, дыхание поверхностное. На ресницах — тонкий иней.