— К торговцам? Куратор не даст.

Марина усмехнулась.

— Куратор — бумага. Торговцы — еда. Бумага не лечит.

Она повернулась к Финну, который стоял рядом, глаза круглые.

— Фин. Ты хочешь помочь?

Фин сглотнул.

— Да.

— Тогда ты бежишь к Роану в теплицу, — сказала Марина. — Берёшь белый спорыш —нет, — она резко поправилась, — берёшь ледяную мяту, белый спорыш не трогаешь вообще. Берёшь огненный корень — чуть-чуть, через ткань, не нюхаешь. И приносишь сюда. И никому не говоришь.

Фин кивнул, как солдат.

— Никому.

— И не один, — добавила Марина. — Возьми ещё одного мальчишку. Двух легче не поймать.

Фин убежал.

Агата смотрела на Марину почти зло.

— Ты ставишь детей под риск.

— Совет уже ставит всех под риск, — сказала Марина. — Я просто распределяю риск так, чтобы выжили больше.

Она вошла в лазарет, где на кроватях лежали больные, и почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло: она снова в системе. Только система теперь — дом, который трещит под печатями.

— Марина, — старик из деревни схватил её за рукав. — Холод… внутри…

Марина наклонилась.

— Дышите, — сказала она. — Вдох — выдох. Я здесь.

И в этот момент метка на запястье вспыхнула — и золотистая ниточка внутри льда стала ярче.

Марина замерла.

Тепло. Едва заметное. Но настоящее.

Она осторожно положила ладонь на грудь старика — через ткань, чтобы не напугать.

— Тише, — прошептала она самой себе. — Не делай глупостей.

Но старик вдруг выдохнул ровнее. Плечи расслабились на миллиметр.

— Легче… — прошептал он.

Марина почувствовала, как холод у неё внутри сменился другим: пониманием.

Она — не просто врач. Она — ключ тепла.

И если она может отдавать тепло… значит, Совет это захочет. Захочет так же, как хочет Север.

Торговцы пришли не сразу. Их пришлось вытянуть из страха и слухов. Марина пошла к воротам сама — в старом плаще, без украшений, с лицом, которое не просит, а требует.

У ворот стоял дозорный Совета.

— Вам запрещено выходить, — сказал он.

Марина посмотрела на него и улыбнулась так, что улыбка не дошла до глаз.

— У вас в деревне началась ледяная хворь, — сказала она. — Если вы хотите, чтобы она дошла до города, запрещайте дальше.

Дозорный скрипнул зубами.

— Я доложу куратору.

— Доложите, — кивнула Марина. — А пока вы докладываете, я выйду. Потому что кто-то должен привезти соль и жир.

Она шагнула вперёд. Дозорный попытался преградить — и Марина резко подняла рукав, показывая метку, не полностью, но достаточно, чтобы холодный голубой отблеск скользнул по воздуху.

Дозорный отступил на полшага, будто увидел клык.

— Вот и молодец, — сказала Марина тихо. — Иногда страх полезен.

Она вышла за ворота и увидела торговую телегу. Мужчина в мехе смотрел на неё настороженно.

— Я не хочу проблем с Советом, — сказал он сразу. — Они печати ставят, они…

— А я не хочу трупов в деревне, — отрезала Марина. — У вас есть соль? Жир? Сухари? Тёплые ткани?

— Есть. За деньги.

Марина сжала зубы.

— Денег у нас сейчас нет. Совет забрал.

— Тогда… — торговец развёл руками.

Марина наклонилась ближе, голос стал тихим:

— Тогда у вас будет ледяная хворь в городе. И вы не продадите ничего, потому что люди будут лежать и синеть. — Она чуть прищурилась. — Или вы сейчас продадите мне в долг, и я подпишу вам бумагу… с печатью дома герцога. Пока печать ещё что-то значит.

Торговец колебался.

— Герцога увезли, — сказал он.

— Герцог жив, — отрезала Марина. — И когда он вернётся, он вспомнит, кто помог его людям. А если вы откажете — он вспомнит тоже.

Торговец сглотнул.

— Ты смелая, — выдохнул он.

— Я практичная, — ответила Марина.

Через час телега с солью и тканью въезжала в поместье, и дозорный у ворот смотрел так, будто хочет сожрать Марину глазами.

— Куратор узнает, — прошипел он.

Марина спрыгнула с телеги.

— Пусть узнает, — сказала она. — И пусть попробует объяснить деревне, почему он запретил соль во время болезни.

Ночью, когда дом притих, Марина стояла в коридоре у запечатанной двери погреба. Серебряный знак Совета светился ровно, как издевка. Где-то далеко, в западном крыле, снова щёлкнуло — тихо, довольное.

Марина закрыла глаза.

Не открывай дверь, — беззвучно сказал Айсвальд вчера. И она не открывала. Она держала. Она работала. Она спасала.

Но ей нужен был он.

Метка на запястье пульсировала, и иногда в этой пульсации ей слышалось… не слово, а состояние. Лёд. Давление. Усталость. Как будто его сердце стучало где-то рядом, но за стеной.