Иду к себе в кабинет и замечаю, что Зарема моя уже на месте. Как всегда — в идеально выглаженной белой форме, волосы стянуты в пучок, взгляд внимательный, но с хитринкой. Она всегда такая: спокойная, собранная, но внутри как огонь — знает, когда молчать, а когда в самое сердце резануть правдой. Именно за это я её и люблю.

— Гляжу, с утра у нашей Мартыновой боевой настрой, — говорит она, оборачиваясь ко мне от зеркала, где раскладывает кремы и сыворотки.

— А ты как всегда слишком внимательная, — подмигиваю и захожу в кабинет, прикрываю за собой дверь.

Она идет следом, заходит и оглядывает меня внимательно.

— Савва опять с утра ноль на всё? — спросила тихо.

— Как ты узнала?

— Потому что ты вон как челюсть сжала. У тебя только два состояния: или ты улыбаешься, как на обложке «Психология успешной женщины», или готова глотки рвать. Сейчас второе.

Я криво усмехнулась, села в кресло у окна. Пальцами кручу колечко на безымянном. Глупая привычка. То ли неосознанный жест, то ли напоминание себе, что двадцать лет — не срок, если всё это фикция.

— Зарем, у тебя когда-нибудь было такое чувство, что ты живёшь не своей жизнью? — спрашиваю, глядя в окно.

Она чуть замедляет движения, но не останавливается.

— Было. После смерти Рустама. Я шла по улицам, смотрела на витрины, на чужие лица, и всё казалось каким-то кино. Не мной снятым. А у тебя?

Я поворачиваюсь к ней.

— У меня всё началось с того, как Савва в одну секунду отложил планшет и сказал: “Говори” . Как будто я очередная задача в списке. Говори. Дальше мне работать надо. А я ведь… — я замолкаю, чувствую, как голос дрожит, — я ведь не про себя говорила. Про сына. Нашу невестку. Я хотела понять, как он её воспринимает. Что думает. Черт, я просто поговорить с ним хочу, не о работе а о семье, о сыне, о нас. А он…

— Списал тебя в устаревшие приложения, — спокойно закончила Зарема.

Я киваю.

— Да. Примерно так. И потом, когда ушёл, даже не оглянулся. И знаешь что? Поцеловал в макушку. Не в губы или в щеку, в макушку мать её, Зарем. И даже не с теплом — а как будто на автомате. Как будто я не человек, а привычка.

Зарема подходит ближе, садится напротив.

— Кир, ты сильная. Но ты не робот. И не обязана всё это держать в себе. Если муж уже живёт в другой реальности — не твоя вина. Но и не твой крест.

— Я ещё не уверена, — говорю почти шёпотом. — Но чувствую. Что-то там есть. Он меняется. Уходит в себя. Буквально исчезает . Зарем, ты не представляешь, как у меня внутри все горит.

— Представляю, — тихо отвечает она. — И мне кажется, тебе скоро всё станет ясно. Уверена ты то докопаешься до правды. Не ты первая, не ты последняя. Но точно — не та, кто будет глотать и терпеть.

Я глубоко вздыхаю. Смотрю на неё. Такая родная. Такая своя.

— Спасибо, Зарем. Ты, как всегда, вовремя.

— А я и не уходила. Ты только скажи, когда резать — я заточу нож.

Мы обе усмехаемся. Но я чувствую — внутри эта сталь уже точится. Не время ещё. Но скоро.

Очень скоро.

***

Я только сделала глоток капучино в своём кабинете, когда в дверь постучалась Алиса — наша администратор. Молоденькая, толковая, всегда с розовым блокнотом в руках и вечной тревогой в глазах.

— Кира Романовна… — она прикусывает губу, — извините, у нас небольшая… ситуация. Массажный. Клиентки недовольны. Просят вас .

Я закатываю глаза и ставлю чашку.

— Опять Василиса? — устало спрашиваю.

— Угу, — кивает. — Хотели Игната, но он же в отпуске. А они… ну, сами всё услышите.

Я поднимаюсь. Иду в сторону массажной зоны. Под каблуками звенит тишина, как перед бурей.

Открываю дверь — и меня встречает слишком громкий женский смех, запах клубничного масла и шелест шёлковых халатов.

Две девицы лет по двадцать пять валяются на массажных столах как в шезлонгах на Мальдивах. Загорелые, надутые губы, ногти как у ведьм, и золота на них столько, что можно было бы по дну ходить и не всплывать.

— Ну я ей так и сказала, — говорит одна, хохоча, — мол, если мужик ушёл, значит ты уже давно неинтересна. Старая и неинтересная баба. Сама виновата. А у нас с ним всё пушка — он за мной как пёс бегает, квартиру на Тверской, сумку за восемьсот штук, и вон даже массаж в какой-то бабской дыре, хотя тут запись на пару месяцев вперед . Я бы, честно, могла легко этот салон с потрохами купить — просто лень этим заниматься.

Я стою у двери. Секунда. Другая. Молчание. Потом медленно захожу, закрывая за собой дверь. Девки оборачиваются, у одной из них на лице — раздражение, у другой — ухмылка.

— Добрый день, — говорю спокойно. — Я — владелица этой “бабской дыры”, как вы выразились.

Они замолкают. Та, что только что смеялась, приподнимается, бросает на меня оценивающий взгляд.

— А, извините. Мы просто… ну это так, между собой.