– А мне не нужна твоя помощь, ясно?! – огрызаюсь неожиданно зло. – Когда была нужна, тебя не было рядом. А сейчас я уже вырос и вполне справляюсь сам. Так что извини, сеанс откровений окончен.

Выплюнув эти едкие слова, я разворачиваюсь обратно к двери, намереваясь как можно быстрее покинуть этот гребаный кабинет, когда отец произносит то, чего я ни разу в жизни от него не слышал:

– Прости меня, Булат.

Я снова застываю как вкопанный. Но оборачиваться не спешу.

– Я совершил ошибку, прервав наше общение, и жалею об этом каждый божий день. Знаю, я не был образцовым отцом, но прошу дать мне шанс. Еще один шанс. Я больше не подведу.

Бля-я-ядь… Ну чего он доебался, а? На кой черт мне его извинения? Он опоздал с ними лет этак на десять!

– Ты мой сын, Булат. И теперь, когда ты тоже стал отцом, я думаю, ты понимаешь, насколько глубоки и неискоренимы чувства к собственному ребенку. Я знаю, что обидел тебя. Знаю, что поступил нечестно. Но я прошу простить меня, ибо за минувшие годы я действительно многое осознал.

Досада, горечь, детская тоска, перемешанная с ощущением беспомощности… Я не хочу испытывать эти чувства, но они, вопреки приказам мозга, все равно просачиваются в душу.

Глупо отрицать очевидное: меня триггерят его слова. Они вытаскивают наружу то давнее, ноющее, застарелое, затянутое сетью зарубцевавшихся шрамов, что я таскал в себе с детских лет.

Хотел бы, я чтобы отец произнес эти слова раньше? Когда мне было восемь, девять лет? Да, черт возьми! Хотел бы! Но тогда он молчал. Лишь задаривал меня дорогими игрушками и наезжал на мать из-за того, что она якобы запрещает мне с ним общаться.

Но, с другой стороны, могу ли я сам претендовать на роль идеального папаши? Меня не было рядом с Амелией два гребаных года. Конечно, я привык обвинять в этом Дину, но… Что, если виновата не она одна? Что, если ее решение было лишь ответной реакцией на мое поведение? На мою холодность, на мое безразличие и душевную слепоту?..

Что, если ей и впрямь было больно, а я не видел эту боль, чересчур увлекшись собой, Глорией… Да кем угодно, только не Диной!

Она была мне другом. Хорошим верным другом. А кем был ей я? Чуваком, который трахнул ее по пьяни, а потом слился, сославшись на потерю памяти?

Блядь… И я еще всерьез задавался вопросом, почему она скрыла от меня правду?

Изо рта вырывается горький смешок, и на секунду я прикрываю веки. Какой же дебильной порой бывает жизнь. Особенно – моя.

– Булат, ты в порядке? – отец подступает ближе и заглядывает мне в лицо.

В глаза бросается сеть морщин, лучиками разбегающихся от уголков его темных глаз. Седина, прочно обосновавшаяся на висках и плавно захватывающая всю остальную голову. Тревога в направленном на меня взгляде. И острое желание преодолеть разделяющий нас барьер.

– Я не в отношениях с матерью Амелии, – хрипло отвечаю на ранее прозвучавший вопрос. – Но я… запутался…

Отец медленно кивает. Так, будто сразу понял истинный смысл моих слов. Уловил скрытое в них беспокойство.

– Да уж, – вздыхает. – На свете столько хороших женщин, не так ли? Одни из них потрясающе красивы, вторые – впечатляюще умны, а из третьих получаются прекрасные жены и матери. Мы, мужчины, реагируем то на одно, то на другое, ищем недосягаемый идеал… Но проблема в том, что все эти достоинства не имеют никакой ценности, если женщина не стала по-настоящему твоей. Не запала в душу. Не ранила сердце. Иногда это трудно понять, запутавшись в дебрях страсти, но страсть, к счастью, кратковременна. Она проходит, и тогда у тебя появляется возможность осознать: твое это или не твое. Прежде, чем ты совершишь нечто непоправимое.

Речь отца запутанна и лишена конкретики, но я, как ни странно, различаю суть. И она мне откликается, потому что схожа с моими собственными размышлениями. Пускай сумбурными и противоречивыми, но все же настигающими меня каждый день.

Я совершил много ошибок. Чертовски много. И самое хуевое, что страховки у меня нет: я снова могу ошибиться. Но стоит ли руководствоваться страхом в принятии столь важных решений? Или лучше рискнуть и поставить на кон все, что есть?

– Мне пора, пап, – дернув подбородком, выныриваю их будоражащих раздумий и концентрируюсь на реальности. – Совещание через час.

– Конечно, иди, – он хлопает меня по плечу, уступая дорогу, и почему-то улыбается.

Я шагаю за дверь, на ходу застегиваю пуговицу пиджака и вдруг осознаю, что впервые за много-много лет назвал его «папа».

Глава 32. Ультиматум.

Булат

– Как думаешь, Марк и Ари скоро будут планировать ребенка? – спрашивает Глория, стоя перед зеркалом и водя кисточкой по лицу.

– Без понятия.