Даже ускользнув от ламий и добравшись до улиц Нульна, Ульрика продолжала бежать. Ее преследовало слишком много того, от чего нельзя скрыться. Ужас перед нескончаемой агонией Фамке, шок от ее ненависти, боль от потери дружбы, всепоглощающая уверенность, что Фамке права и ад, в котором она живет, – ее, Ульрики, вина, – все это гнало ее по окутанным туманом улицам, точно стая адских псов.

Она сколько угодно могла винить во всем фон Мессингхофа, но сделал бы он то, что сделал, если бы она осталась с ламиями и приняла наказание? Нет. Все время, пока шла невидимая война, она просидела бы под охраной, пока искусная дипломатия графини Габриеллы не освободила бы ее, а потом остаток вечности провела бы с Фамке, своей подругой. Граф не получил бы возможности сманить Ульрику, и причин сжигать Фамке не возникло бы.

Опять же, ее своеволие и неспособность признать право вышестоящих руководить ею и стали причиной всего обрушившегося на нее горя и краха надежд. Бунт не принес ничего, кроме страданий, – но теперь уже слишком поздно возвращаться и говорить, что она усвоила урок и готова повиноваться.

Конечно, Ульрика победила фон Мессингхофа и спасла Карла-Франца, и это могло бы вернуть ей расположение сестринства, и, хотя сейчас ей вдруг невыносимо захотелось броситься в объятия Габриеллы и молить о прощении, она не могла этого сделать. Разве может она вернуться к ламиям, когда там Фамке? Разве сможет выносить холодный испытующий взгляд из-под черной вуали каждый раз, когда пути их пересекутся? Какая жестокая шутка. Трагедия, которая заставила ее в конце концов вернуться домой, сделала это возвращение невозможным.

Но если она не вернется к Ламии, куда ей идти? Что делать? Сильвания для нее теперь закрыта, туда она ни ногой, даже если попросят. Может, вернуться в Праагу, вновь взяться за роль защитницы города? На миг идея показалась ей заманчивой. Прежде чем Штефан и боярыня Евгения все испортили, эта роль доставляла ей больше удовольствия, чем что-либо иное после перерождения. Но возбуждение быстро сменилось горечью. После всего, что она натворила под командованием фон Мессингхофа, называть себя защитником человечества – слишком уж черная ирония. Она вырезала целый город: мужчин, женщин, детей. Она похищала, убивала, пила из десятков невинных. Она стала чудовищем, которым ее и считали люди, – монстром, которым поклялась не быть никогда!

Зубы и когти Урсуна! Фон Мессингхоф не только обманом принудил ее изменить ламиям и примкнуть к сильванцам. Он заставил ее предать все идеалы, которых она когда-либо придерживалась. Сожжением Фамке он превратил ее в злодея пострашнее Адольфа Кригера.

Какой невыносимый стыд – и не только из-за бесчисленных смертей, тяготеющих теперь над ней, но и из-за того, что ее так легко одурачили, что она так быстро отказалась от своих принципов. Фон Мессингхоф предложил ей оправдание, предлог поддаться внутреннему зверю – и она с готовностью ухватилась за него. Да она попросту упивалась возможностями!

Нахлынули воспоминания – и Ульрику захлестнула тошнота. Вот что сделало из нее бессмертие: бешеного, импульсивного зверя, управлять которым легче, чем быком. Перед смертью она была взрослой женщиной. А теперь стала ребенком, младенцем-чудовищем, сеющим смерть и разрушение, где бы ни прошел.

Она свернула в какой-то проулок – и вдруг оказалась у реки, где уже суетились грузчики и торговцы, хотя до рассвета оставалось еще два часа. Слева высился Большой мост, ведущий к Фаулештадту. Она побежала к нему – и по нему, но на самой середине, когда густой речной туман сомкнулся, скрыв из виду набережные с обеих сторон, шаги Ульрики замедлились – и она привалилась к каменным перилам, всхлипывая.

Внизу, гипнотизируя, текла, колыхалась жидким базальтом маслянистая черная вода. Сухие рыдания стихли. Может, это и есть ответ? Она уже много раз отворачивалась от возможности покончить с собой, но это было до того, как она открыла, какой мерзкой может стать. Теперь Ульрика знала, что она чудовище. Знала, что мир без нее будет лучше. Ей следовало умереть под топором Готрека – той ночью, когда Адольф Кригер обратил ее.

Что же, вот он – шанс сделать то, что не удалось Истребителю. Один прыжок – и текущая вода вырвет из тела ее суть. Один прыжок – и начнется вечная мука, которую она заслужила.

– Не делайте этого, дитя.

Ульрика обернулась, держа руку на эфесе трофейного меча. Из тумана, шагах в десяти от нее, выступила графиня Габриелла – в скромном платье с высоким воротом. Лицо ее было спокойно, она не приближалась, только смотрела холодно, скрестив на груди руки.

– А что мне еще остается? – горько спросила Ульрика.

– Вернуться со мной, как я уже предлагала.

– Я не могу!

Взгляд Габриеллы смягчился.

– Дочь, ваши преступления против нас многочисленны, но они бледнеют в сравнении с гнусными деяниями других, кого мы принимали обратно в общину. Вам, конечно, придется подвергнуться наказанию и тюремному заключению, но, думаю, я могла бы...

– Дело не в том, – перебила Ульрика. – Да если бы только это, я вернулась бы с радостью. Но... Фамке... Я... я не могу...