— Мира, — тихо сказала Эвелина.

— Что?

— Ты улыбаешься.

Управительница немедленно сделала суровое лицо.

— От сырости лицо сводит.

Лира осторожно спустилась из кареты, всё ещё укутанная в плащ Эвелины. Она посмотрела на дом, потом на аллею, потом снова на дом.

— А кто здесь живёт?

— Пока мы, — ответила Эвелина.

— Только?

— Нет, — раздался голос со стороны крыльца. — Не только.

Из тени выступил высокий худой мужчина с фонарём в руке. За ним показалась круглолицая женщина в шерстяной накидке и широкоплечий юноша, который держал под мышкой охапку сухих поленьев так бережно, будто нёс не дрова, а младенца.

Мира поджала губы.

— Томас. Брина. Савер.

Мужчина с фонарём поклонился Эвелине так низко, как кланялись не бывшей жене дракона, а хозяйке, которую ждали.

— Госпожа.

Брина вытерла руки о передник и тоже склонила голову.

Савер замялся, едва не выронил поленья, покраснел и поклонился дважды — сначала Эвелине, потом почему-то Лире.

Эвелина смотрела на них, не сразу находя голос.

— Вы должны были остаться в столице. В Арданском доме вам платили бы до конца сезона.

— Платили бы, — согласился Томас. — Только смотрели бы как на сор у порога.

— А здесь? — спросила Эвелина.

Брина улыбнулась.

— А здесь сор мы сами выметем.

Савер наконец справился с поленьями и сказал с неожиданной решимостью:

— Я печи растопил. Не все. Большая в гостиной дымит, но я с ней договорюсь.

— Печь не человек, Савер, — заметила Мира.

— Тем лучше. С людьми сложнее.

Лира неожиданно тихо хихикнула и тут же прикрыла рот ладонью, словно смех тоже мог быть запрещён.

Эвелина услышала этот маленький звук и вдруг почувствовала, как усталость навалилась на плечи всей тяжестью пережитой ночи. Не слабость — просто тело наконец поверило, что можно не стоять в круге клятв, не отбиваться от Совета, не держать лицо перед Селестой.

Можно войти в дом.

— Тогда начнём, — сказала она.

Дверь Белой Ивы открылась тяжело, с протяжным стоном старых петель. Изнутри пахнуло прохладой, пылью и высохшими травами сада, занесёнными сквозняками через щели. В холле было темно. Мира подняла фонарь, и свет выхватил из мрака широкую лестницу, потемневшие портреты, закрытое белым полотном зеркало и длинный стол у стены, на котором лежала ваза с давно осыпавшимися сухими стеблями.

Лира шагнула внутрь последней.

И застыла на пороге.

— Что такое? — спросила Эвелина.

Девочка нахмурилась, прислушиваясь.

— Здесь… тихо не так, как в башне.

— А как?

— Там тишина давила. А здесь будто ждёт, когда ей что-нибудь расскажут.

Брина перекрестила пальцы на переднике.

— Чудная какая.

— Не чудная, — сказала Эвелина. — Внимательная.

Лира посмотрела на неё с такой благодарностью, что Эвелина отвела взгляд первой. Она не хотела, чтобы ребёнок так быстро учился быть благодарным за обычные вещи. За то, что его не назвали странным. За то, что ему позволили стоять в дверях. За то, что взрослый не сделал вид, будто не услышал.

Первый день прошёл в движении.

Томас открыл ставни в передних комнатах, и серый свет разлился по полу, показывая всё, что требовало рук: пыльные углы, потемневшие ковры, сломанную ножку кресла, трещину в карнизе, мышиные следы у кладовой. Брина ушла на кухню и вскоре объявила войну печной саже, старым занавескам и унынию. Савер принёс воды из колодца, потом дров, потом ещё воды, а после третьего похода признался, что колодезный ворот скрипит так, будто ругается.

Мира ходила по дому с книгой расходов и видом полководца перед битвой.

— Восточное крыло пока закрыть. Там протекает. Детскую можно устроить в малой гостиной, она ближе к кухне и теплее. Госпоже — бабушкины комнаты. Лиру — рядом, в голубую.

— Я могу спать на кухне, — быстро сказала Лира.

Все повернулись к ней.

Девочка съёжилась.

— Я не капризничаю. Просто я могу.

Эвелина поставила на стол стопку старых простыней, которые нашла в бельевой.

— В этом доме дети не спят на кухне, если только не уснули там после пирога.

— А пирог будет? — спросил Савер.

Брина стукнула его полотенцем по плечу.

— Сначала крыша, потом пирог.

— Крыша невкусная.

— Зато дождь через неё очень настойчивый.