Эвелина вошла тихо, собираясь только поправить одеяло, но остановилась у двери.

Девочка спала беспокойно. Волосы рассыпались по подушке, пальцы сжимали край простыни. На стуле рядом стояла та самая фарфоровая чашка с белыми ветвями. В лунном свете узор на ней казался живым.

— Нет, — прошептала Лира во сне.

Эвелина подошла ближе.

— Лира?

Девочка не проснулась. Но её лицо изменилось. Черты стали строже, старше, словно сквозь детский сон на мир смотрел кто-то другой. Воздух в комнате похолодел. На стекле окна проступил бледный рисунок крыльев.

Лира открыла глаза.

Они светились не детским страхом, а древней, глубокой печалью.

— Мама, — сказала она голосом, который не мог принадлежать семилетнему ребёнку. — Они придут за тобой.

Эвелина застыла.

Сердце ударило один раз. Тяжело. Гулко.

— Кто? — прошептала она.

Лира медленно повернула голову к окну.

За стеклом, в далёкой темноте северного сада, белая ветвь на чёрных воротах сияла всё ярче.

— Не открывай чёрные ворота, — произнесла девочка чужим голосом. — Даже если он будет стучать твоим именем.

Глава 3

Первый поклон бывшего мужа

Глава 3. Первый поклон бывшего мужа

Утро началось не с солнца, а с тревожного стука в ставни.

Эвелина проснулась сразу.

Не открывая глаз, она несколько мгновений лежала неподвижно и слушала дом. После ночных слов Лиры тишина стала другой. Раньше Белая Ива скрипела, вздыхала, шепталась старым деревом, словно привыкала к вернувшейся хозяйке и новым детским голосам. Теперь в каждом звуке чудилось предупреждение.

Где-то внизу Брина сердито переставляла посуду. Савер во дворе спорил с воротом колодца, который скрипел так протяжно, будто отвечал ему не хуже человека. В малой гостиной кто-то из детей тихо смеялся, а потом сразу шикнул на остальных. Мира шла по коридору своим обычным шагом: неторопливым, сухим, но таким уверенным, что по нему можно было сверять утро.

Значит, дом жив.

Эвелина открыла глаза.

Комната бабушки была залита бледным светом. На письменном столе лежало письмо леди Аделины, рядом — старый ключ от нижнего архива. Эвелина оставила его на виду намеренно, чтобы утром не убедить себя, будто ночной разговор, чёрные ворота и чужой голос Лиры были только следствием усталости.

Нет.

Белая ветвь на воротах действительно светилась.

Лира действительно сказала: «Мама».

И предупредила, что кто-то придёт.

Эвелина села на кровати и провела ладонью по лицу. За последние дни она спала так мало, что тело уже перестало просить отдыха и перешло в состояние упрямого существования. Сначала Совет. Потом дорога под дождём. Потом Дом Белой Ивы, дети, стук в двери, письмо бабушки, чёрные ворота, весть о нижней лестнице в башне драконят. И теперь — это чувство, будто где-то совсем рядом кто-то собирает нити её судьбы в узел.

Стук повторился.

Не в ставни.

В дверь.

— Госпожа? — позвала Мира.

Эвелина поднялась.

— Входи.

Мира вошла без поклона и без лишнего выражения на лице, что сразу означало беду. В руках у неё была не книга расходов, не связка ключей и не свеча для архива, а сложенный лист плотной бумаги с золотой каймой.

Эвелина посмотрела на лист.

Потом на Миру.

— Нет.

— Вы ещё не знаете, что там.

— Если у бумаги золотая кайма и такой вид, будто она сама собой гордится, значит, там ничего хорошего.

Мира протянула лист.

— Посыльный у ворот. Не вчерашний мальчик. Старший распорядитель из Арданского дома. С ним двое стражей.

Эвелина взяла бумагу, но не раскрыла.

— Каэль?

— Не видела.

— Селеста?

— Её здесь нет, иначе ворота сами бы закрылись от отвращения.

Несмотря на тяжесть утра, Эвелина едва заметно улыбнулась.

— Мира.

— Что? Старые ворота тоже имеют вкус.

Эвелина сломала печать.

Знак Арданов — дракон с пламенем в когтях — раскололся под её пальцами на две неровные половины. Мелочь, но ей стало легче.

Она развернула письмо и прочла.

Строк было немного. Составлены они были безупречно: холодно, точно, так, будто человек, писавший их, выбирал не слова, а камни для стены.