— Этого достаточно для начала.

К ночи в доме стало на двоих больше.

Рена с матерью поселили в зелёной комнате рядом с малой гостиной. Лира долго стояла у двери, пока Брина носила туда одеяла. Потом осторожно спросила, можно ли ей показать Рену, где не скрипит половица в коридоре. Рен сделал вид, что ему всё равно, но пошёл за ней почти сразу.

Эвелина наблюдала за ними из холла.

— Вот так всё и начинается, — сказала Мира.

— Что именно?

— Дом.

Эвелина обернулась к ней.

Мира стояла у подножия лестницы, держа под мышкой книгу расходов. Вид у неё был усталый, волосы выбились из пучка, на рукаве виднелась пыль, но глаза светились тем самым упрямым огнём, благодаря которому Белая Ива ещё не рассыпалась окончательно.

— Дом начинается не со стен, госпожа, — продолжила Мира. — Стены у нас, как видите, спорные. Дом начинается с того, что кто-то стучит в дверь и боится, что его прогонят. А ему говорят: входи.

Эвелина молчала.

Потом кивнула.

— Значит, завтра починим ворота.

— Зачем?

— Чтобы их можно было открывать.

На следующее утро слух уже обогнал дождь.

К обеду пришла вдова из Дома Ренар с двумя девочками-близнецами, у которых родовые знаки проявлялись не на ладонях, как положено, а под ключицами — из-за этого старшие родственники называли их «неправильно отмеченными». К вечеру у задней калитки появился подросток в чужом плаще, отказавшийся назвать имя, пока Томас не вынес ему хлеба и не сказал, что голодные тайны хуже сытых. На третий день Савер нашёл у конюшни маленького мальчика, который спал в сене и во сне светился слабым золотом, будто внутри у него тлела крошечная звезда.

Эвелина не спрашивала первым делом, из какого они рода.

Она спрашивала:

— Как тебя зовут?

И почти каждый раз в ответ слышала паузу.

Страшную паузу.

Потому что дети, которых прятали великие дома, не сразу верили, что их имя имеет значение.

Белая Ива оживала быстро и трудно.

В большой гостиной убрали чехлы с мебели. В малой устроили общую комнату для детей. На кухне Брина командовала так, что даже Мира предпочитала не спорить. Савер целыми днями бегал между крышей, колодцем и конюшней, каждый вечер клялся, что завтра рухнет без сил, и каждое утро вставал раньше всех. Томас починил замки на задних дверях, потом ворота, потом старый флюгер в форме ветви.

Эвелина работала вместе со всеми.

Она не умела перекрывать крышу, но научилась держать лестницу. Не разбиралась в конюшне, но могла носить сухую солому. Не знала, сколько нужно муки на двадцать человек, но быстро поняла, что «достаточно» у Брины означает «вдвое больше, чем вы думаете».

Вечерами она читала детям у камина.

Не старые родовые уставы, где половина слов служила только тому, чтобы доказать власть старших над младшими. Она читала сказания о первых домах, когда драконы ещё не строили высоких башен, а выбирали себе имя по поступку. В этих сказаниях крылья не решали всего. Важнее было — кого ты защитил, когда мог пройти мимо.

Однажды Рен спросил:

— А если дракон не защитил?

Эвелина почувствовала, как несколько взрослых в комнате замерли. Лира сидела у её ног, положив подбородок на колени, и тоже подняла глаза.

— Тогда он должен понять, почему не защитил, — сказала Эвелина. — И заплатить за это делом, а не красивыми словами.

— А если поздно?

Вопрос был не про сказание.

Эвелина это понимала.

Возможно, каждый в комнате понимал.

— Иногда поздно вернуть прежнее, — ответила она. — Но не поздно перестать быть тем, кто прошёл мимо.

В ту ночь она долго не могла уснуть.

Комната бабушки встретила её запахом старого дерева и сухих лепестков, застрявших между страницами книг. На стене висел портрет прежней хозяйки Белой Ивы — леди Аделины, женщины с мягким лицом и глазами, в которых всегда было больше знания, чем она произносила вслух. Эвелина в детстве считала, что бабушка умеет разговаривать с домом. Теперь, стоя перед её портретом, она уже не была уверена, что это детская выдумка.

На столе лежал конверт.

Эвелина нашла его в верхнем ящике, когда искала свечи. Письмо было запечатано белым воском без герба. Только тонкая веточка, вдавленная в печать.

На конверте рукой бабушки было написано:

«Эвелине. Открыть, когда вернёшься не гостьей, а хозяйкой».

Она держала письмо слишком долго.