– О, вы порядком отсутствовали.

– Вот как? А сколько же меня не было? – внезапно напрягся Владимир, перестав смеяться.

– Может год. Я не могу сказать точно, ибо сам весь был в трудах. Я писал новую исследовательскую статью по анатомии водяных амфибий.

– Вот даже как… А где же я столько был?

– Это вы лучше у патрона своего спросите, куда он с вами летал.

– Странно…

– Мне тоже, поверьте, странно, – всё более раздражаясь, ворчал Кюхлер. – При жизни мне часто приходилось терпеть неуважение начальства, подлость и обманы сослуживцев, гадкие наветы лживых соседей. И прочие несправедливости. Душа надеялась лишь на то, что есть места, где ученого человека может ждать справедливость и уважение. Ждать награда за кропотливый труд. И что же? В результате я оказываюсь здесь. И повторяется всё прежнее: меня и здесь никто не уважает и не любит. Не считается с моими учеными изысканиями.

– Полно вам, Генрих Францевич. Что-то вы разошлись не на шутку в своей меланхолии.

– Да, как же мне быть спокойным, если я… – немец всхлипнул. – Если я… вот это вот всё самолично…! Праведными трудами!

Он вскочил из-за стола и побежал в соседнюю комнату. Оттуда послышался шорох, и падение тяжелых предметов. А после Кюхлер вернулся обратно, неся в руках солидную стопку прозекторских журналов в самодельном тканном переплете.

– Вот, глядите, молодой человек. Я принес вам только часть своих исследовательских рукописей. Я ведь не только анатом. Я и аптекарь, и медик, и хирург, наконец.

– Я все понимаю, Генрих Францевич, – Владимир кивал головою. – Я понимаю важность вашего вклада в науку. И это всё, – Махнев показал рукой на стопку рукописей, – еще раз говорит о том, сколько труда в них вложено.

– Вот именно! – перебил его Кюхлер. – Кропотливого труда. Когда я кусочек за кусочком, собственным ланцетом вскрыл столько биологических препаратов, столько форм.

– Угу, трупов… – эхом отозвался Владимир.

– Да! – взвизгнул Кюхлер. – Пусть так. А как иначе? И кто же мне за это сказал здесь спасибо? Кто?! Одни трудятся в поте лица, не имея взамен даже скупой похвалы. А другие только жизнь прожигают в празднестве. А их за это еще и в Египты всякие возят.

– Генрих Францевич, я, видимо, не вовремя к вам пришел. Разрешите откланяться? – сухо произнес Владимир.

Кюхлер смотрел на него мокрыми от слез глазами. Постепенно гнев этого тщедушного и несчастного человека сошел на нет. Свирепый взгляд маленьких глазок вновь сделался испуганным и печальным.

– Простите, Владимир Иванович. Quod licet Jovi, non licet bovi[25], как говаривал мой соотечественник, поэт и прозаик Йозеф Карл Бенедикт фон Эйхендорф. А до него и сам Тереций. И, увы, это так. Мне не дозволенно быть фаворитом у власть имущих. У них свои любимчики.

– Генрих Францевич, ваши сентенции звучат слишком трагично и пафосно. И поверьте, они далеки от истины. Я прохожу здесь те же уроки, что и прочие. А временами они даже более суровы, чем у других.

– Да, да… Это лишь нервы. Ради бога, извините меня. Что-то я совсем расклеился. Я вовсе не хотел вас обидеть. Это всё Макар – прохиндей и неуч, меня теперь изводит. Вы бы поговорили с ним, чтобы он отстал от меня. Нет сил, терпеть его хулиганские выходки. Ранее я здесь страдал только от происков сатиров. А теперь вот еще и этот бузотер свалился на мою голову. Честно сказать, я даже жалобы на него в канцелярию, к Овидию писал.

– И что?

– А ничего-с. Овидий докладывал Виктору, но тот только посмеялся надо мной и сказал, что поделом, мол, мне. И что любому новому страданию своих подопечных он несказанно рад. Вот так-то. И что он ни городовой и не полицейский, чтобы ограждать одних своих учеников от произвола других. Разбирайтесь, мол, сами. Как в тюрьме, честное слово.

Кюхлер всхлипнул еще раз и трубно высморкался в большой клетчатый платок.

– Кстати, господин Травин тоже у меня бывает, – вздохнув, добавил он. – Вот с ним я лучше нахожу общий язык. Мы часто с ним на темы российского образования дискуссии ведем.

– Вот даже как?

– Да-с. Владимир Иванович, да вы к марципанам даже не притронулись. Кушайте, пожалуйста.

– Благодарю вас, Генрих Францевич. Наверное, я все же пойду.

Владимир привстал со стула, а после вновь нерешительно присел.

– Кстати, я вот о чем хотел у вас разузнать: а Булкин и Травин бывают ли в свете?

– В каком свете? – напрягся Кюхлер.

– Я имею в виду наше прошлое путешествие в мир яви. Бывают они там? Тем же путем, который вы нам показали?

– А вот это мне неизвестно, – Кюхлер поджал тонкие губки. Лицо сделалось надменным и чуточку отстраненным. – Я, если честно, не есть понимать, о чем вы говорить.

Его акцент усиливался, когда Кюхлер начинал волноваться.

– Хорошо. Я понял, – Владимир улыбнулся. – Тогда я пойду, пожалуй.