Она тонула в кольце из его сильных рук, губы Орма целовали ее шею, груди, дерзкий язык вторгался в распахнутые губы. Екатерина таяла от невыносимой нежности, стоя щей возле самого горла. Нежность затопила все вокруг.

– Любимый… – шептала она горячими губами и закрывала в истоме глаза.

Его рука оказалась на ее пухлом лобке, и жесткие пальцы проникли вглубь. Как ждала она этого касания, она вся поддалась навстречу и широко раскинула ноги. Он ласкал ее довольно долго, ровно до тех пор, пока не почувствовал, что пора…

Она с криком приняла его в свое лоно и старалась прижаться еще теснее. Он закинул ее ноги себе на плечи. Какое это было блаженство. А потом Орм заставил встать ее задом, и заново входил в скользкую раковину. На самом пике страсти, когда Екатерина мотала по подушке головой, повторяя его имя, она увидела, что ее бледного плеча коснулась тяжелая прядь огненно рыжих волос.

«Я снова стала Эной», – рассеянно думала она.

– Мой возлюбленный муж, – едва дыша, прошептала она. – Сбрось свое семя в мой цветок, и я зачну сына.

С криком счастья он исполнил ее просьбу.

Когда Екатерина открыла глаза, она не узнала прежней обстановки. Вокруг были высокие глиняные стены скандинавского дома, на острове Сканза. Стены, изогнутые так, что влюбленным казалось, что они плывут на огромной морской ладье по Северному морю. Напротив брачного ложа, застеленного мягкими шкурами диких животных, висел красный щит викингов. А на стене были начертаны таинственные руны, защищающие молодых от злых духов. Тут же висели пучки сухого вереска и ночной фиалки, травы Фригг.

Счастливая Эна, дочь кельтского вождя, разметав по изголовью рыжие волосы, обнимала Орма за шею.

– Какое счастье, любимый, что ты успел вернуться. Я теперь останусь жива, и злые люди не сбросят меня со скалы, – шептала Эна.

– Я спас тебя, любимая, – отвечал ей гордый Орм.

Потолок бревенчатой крыши растаял, и дом, ставший на время огромной ладьей, и вправду поплыл по ледяным водам Северного моря. Но в этот час море казалось тихим, а звездные врата такими огромными.

Глава 10

А что же наши доблестные мужчины?

Оказавшись далеко позади Летнего сада и даже зловещего бархатного поля, меняющего свой окрас, друзья нашли себе небольшую полянку с поваленным бревном березы, и присели на это бревно.

– Господа, – начал Владимир. – Я рад, что наш «триумвират» собрался здесь, где нас никто, я надеюсь, не может слышать, ибо то, о чем я хочу с вами поговорить, не должно быть услышано никем. Тем паче, женскими ушами.

Макар и Травин кивали и внимательно слушали Владимира.

– Дело в том, что рядом со мной проживает сосед, которого зовут Генрихом Францевичем Кюхлером. При жизни он работал анатомом, прозектором, аптекарем и ученым. Я уже рассказывал Макару, что совершенно случайно узнал о том, что наш ученый немец занимается и здесь своей практикой. И чаще всего для опытов и работы он ворует мертвые тела с земных кладбищ.

– Какая гадость, – прошептал Травин. – Ваш ученый, случайно, не некрофил?

– Вы угадали!

– Собственно, это не сложно, учитывая общую тенденцию, – кашлянул Родион Николаевич.

– Твое благородие, чего ты снова придумал? – тревожно посмотрел на Владимира Булкин.

– Макар, я давно это придумал и лишь ждал удобного момента. Ты разве не помнишь, как сам мечтал оказаться возле дома своей супруги, Груни. На детей посмотреть, ее проведать.

– Мечтал… Так ты же сам меня отговаривал. Сказал, что, дескать, мы – навы. И что нами можно только детей пугать.

– Отговаривал, пока самому острая нужда не вышла, – Владимир опустил глаза. – Мне надо побывать в том мире, где живые, в селе Большое Михайлово.

– О! А где такое?

– Волховский уезд, Орловской губернии.

– А что там? Ты же в Нижегородской жил.

– Жил.

– Но и в Орловской, получается, что жил. У меня сын там остался. И не только…

– Вон оно что! Понимаю. Ты раньше мне про сына не сказывал.

– Так вышло.

– Оно и понятно. Я тоже по дочуркам скучаю.

– Мне сказали, что в том мире мы можем быть разными: видимыми и невидимыми. Но каково это на деле – нам до поры неведомо.

– А вот заодно и проверим. Я, Володя, готов всей душой. Ты знаешь, что я с тобой – хоть куда – в огонь и в воду. Все одно – сиднем сидеть тошно.

Родион Николаевич внимательно слушал товарищей, но при этом все время молчал. Его глаза казались немного грустными.

– Господин учитель, Родион Николаевич, если вы с нами не пойдете, я вас пойму и осуждать не стану, – с участием сказал Махнев.