Когда Виви внезапно выходит из теплицы и направляется в замок, я собираюсь выйти из комнаты. Но, учитывая, что есть вероятность столкнуться с ней, пишу сообщение Аурелии:

«Я все еще в замке. Мне нужно спуститься».

Кукловод: «Прости».

Пытаюсь понять смысл её ответа, и он доходит до меня довольно быстро. Невестка не смогла. Всё-таки гормоны оказались сильнее, чем обещание молчать.

Когда в коридоре раздаются шаги Вивиен, я снимаю очки и бросаю взгляд на дверь. Она распахивается с такой силой, словно конфетка пыталась выломать её. Я не отрицаю, что так и было.

Одна секунда, и все мое тело переполняется эмоциями. Слёзы в глазах Виви причиняют боль. А то, как она выглядит… Такая красивая. Ей идёт беременность. Этот выпирающий живот. Чёрт. Ночей не хватает, чтобы наглядеться. В целом, думаю, что и жизни не хватит.

Вивиен собирается что-то сказать, но резко замолкает, скользнув взглядом по комнате. Её глаза широко распахиваются от шока, а губы дрожат. Она прислоняется спиной к дверной раме и медленно скатывается по ней.

— Виви. — Я быстро подхожу к ней, не позволяя сесть на пол. Подхватив на руки, несу к кровати и сажаю на неё. — Ты в порядке?

— Ты… — Взгляд Виви скользит по имени, которое написано на стенах комнаты моей кровью. Не помню, сколько раз. Возможно, сто, потому что я сбился со счёта ещё на восьмидесяти.

Я опускаюсь перед ней на колени и жду, пока её шок пройдёт. Хочу взять за руки, но не позволяю себе этого. Просто разглядываю лицо, на котором сменяются эмоции.

Вивиен всхлипывает, и её взгляд падает на меня. Поддавшись вперёд, кладёт ладони на мои плечи и крепко сжимает их. Сползая с края кровати, садится мне на колени и смотрит глазами, в которых полно вопросов. Но помимо них, я вижу кое-что ещё. Будущее, где она приносит себя в жертву. Из-за меня.

— Я…

— Нет, — перебиваю её, пока не стало поздно. Пока с губ моей конфетки не слетели слова, способные сделать меня рабом. Я готов к этой роли, но где я — раб, моя женщина — рабыня. Не хочу для неё этой проклятой роли. — Не приковывай себя и детей ко мне, Виви. Я — это плохое будущее для них.

— Это наше будущее. И для нас оно станет прекраснее, если ты будешь в нём присутствовать. — Она начинает дрожать всем телом. — Я говорила тебе, что ты нужен мне любым. Ты нужен мне, родной. Очень сильно нужен. И я не позволю тебе отказаться от этого. Ты не можешь так поступить с нами.

— Конфетка… — Я дрожащими руками обнимаю её за плечи и талию. Эмоции выводят из равновесия. Появляется ощущение, словно в меня вселилась стихия, желающая разорвать грудную клетку изнутри.

— Ты всё мне расскажешь. Всё. И мы справимся с этим.

Всё… Зачем? Чтобы ей было больно? Я не хочу этого. Я должен отказаться. Должен защитить её и детей от себя самого. Должен…

Виви сильнее сжимает мои плечи, а её глаза пленят меня. Мольба во взгляде действует как сокрушительный удар, и правильная программа в голове становится вирусом, от которого хочется избавиться.

— Расскажу, — шепчу я, сдавшись. — Я всё тебе расскажу. — Опускаю голову на её плечо. — Всё сделаю. Всё, что ты пожелаешь. Я всё для тебя сделаю. Всё сделаю.

Вивиен всхлипывает и крепко обнимает меня, обвивая руками торс. Мы сидим так некоторое время, словно всё вокруг замерло. Нам выпал шанс пойти против реальности и построить мир грёз, о котором мне ничего не известно. Ведь я не тот человек, способный мечтать и создавать альтернативную реальность. Но ради неё я вдохну жизнь в своё мёртвое сознание. Ради неё я стану живым, даже если это невозможно.

***

Вивиен

Впервые за эти месяцы я чувствую покой. Словно душа вернулась в тело и больше не покинет его. Да, моё сердце болит. Мне тяжело, потому что теперь всё изменится. Теперь нужно стать опорой для Валериана, потому что он… Он особенный. Согласна, что будет тяжело видеть его в том состоянии, о котором говорила Аурелия. Но я готова. Даже если мне придётся каждый день собирать себя по осколкам, я готова.

Не знаю, сколько раз боль мужчины разрушит меня. Уверена, что легко не будет. Придётся учиться быть его женщиной, чтобы ему стало легче жить. Придётся учиться узнавать, когда он в плохом состоянии, чтобы оградить от всего этого детей. И это не вынужденный выбор, сделанный ради них. Если бы я узнала обо всём раньше, то всё равно не оставила бы Валериана.

Сейчас, сидя в объятиях, которые стали глотком свежего воздуха, я разглядываю стены комнаты. Они исписаны моим именем, и что-то подсказывает мне, что это не красная краска, а кровь. Осознание того, что Валериан страдал без меня, как и я без него, ничуть не утешает. Тем более, что его душевная боль имеет другую форму. И он, кажется, с ней не справляется. Разум не позволяет ему этого.