«Аверьян, что такое? У тебя что-то болит? Кружится голова?»

– Замолчи, Адель! Не лезь ко мне! – трясу головой, забившись в угол кабины лифта. – Меня каток переезжает, не видишь что ли?

От треска и боли в голове сводит мышцы лица. Голова чешется, шея горит адским пламенем.

Пить. Я хочу пить. Чертовски сильно хочу пить, мать вашу!

– Костя! – зову, когда створки служебного лифта разъезжаются. – Стелла! Воды! Дайте воды! Где вас носит? Эй?! Эй?!

«Сегодня выходной, Аверьян, – раздается нравоучительный голос Адель. – Суббота, помнишь? Субботы всегда особенные для нас».

– Где ты? – выхожу из лифта, подпирая плечом стену. – Где ты, черт возьми? Ты следила за мной, что ли?

В студии тихо, ни души. Выходной ведь. Точно.

Кулер. Вода. Пить.

Руки трясутся так сильно, что не могу ухватиться за гребаные пластмассовые стаканчики. К черту их! Наклоняюсь к крану с холодной водой и заливаю её в рот: мерзкая на вкус, со вкусом пластмассы. И как только люди пьют это дерьмо?

«Что с тобой происходит, Аверьян?»

– Оставь меня в покое! – кричу, направляясь в свой кабинет. Задеваю плечом большую рамку с фотографией, и та падает на пол. Стекло разлетается на тысячи осколков. – Это ты виновата! Ты во всем виновата!

«Ты болен, Аверьян?»

– Да! На голову! Потому что ты достала меня, поняла?

Не могу открутить проклятую крышку на маленькой бутылке воды: пальцы снова цепенеют, а запястье сводит болезненной судорогой.

«Аверьян, это ненормально».

– Хватит! Хватит!

«Аверьян, так не должно быть».

– Я просто хочу пить! Слышишь? Просто хочу пить!

Хватаю ножницы со стола и пробиваю острым концом бутылку. Пью жадно, задыхаясь и закашливаясь. Выдавливаю остатки воды себе на голову, наслаждаясь приятной прохладой и мягким вкусом на языке.

Чудесная вода. Спасительная вода. Прекрасно. Теперь всё просто замечательно.

«Так не должно быть!»

– Иди к черту, любимая, – говорю с блаженной улыбкой. – Иди и не возвращайся.

– С тобой всё нормально?

Мои глаза медленно открываются. Это не Адель. А кто же? Ах, да, её несчастный влюбленный.

– Лучше некуда, – отвечаю, медленно разворачиваясь к нему. Богдан стоит в проходе, как смерть: в длинном черном пальто, черном свитере, черных штанах. И где же он свою косу потерял? – А что такое? Беспокоишься обо мне?

– Я всегда о тебе беспокоюсь.

Его ответ веселит меня. Смеюсь долго и громко, не могу остановиться.

– Тебе плохо?

Мне снова делается смешно.

– В тебе столько образов, друг мой! Столько образов!

– Это каких же?

– Самых смешных и нелепых, – отвечаю, смеясь. – Вот сейчас, например, ты похож на осиротевшего щенка. Сидишь у обочины и скулишь, провожая слезливым взглядом проезжающие мимо автомобили. И никто тебя не замечает.

Беру из упаковки на столике ещё одну бутылку воды. Без труда прокручиваю крышку и выпиваю больше половины.

– Какого черта ты снова здесь? – спрашиваю, чувствуя, как постепенно расслабляются окаменевшие мышцы. Сажусь в свое кресло: удобная спинка, объемное седалище – кайф. – Разве любимому папочке не нужна твоя помощь? Туфли начистить до блеска или бабочку застегнуть?

– Я приезжал вчера, но ты был на выезде.

– Я и спрашиваю, – смотрю на него в упор. Богдан двоится. – Какого черта ты снова здесь? Сделать тебе фото на паспорт?

– Я здесь, потому что хочу договориться с тобой.

– М-м, – забрасываю ноги на стол. – Договориться со мной? – смеюсь снова. О, да. Мое тело расслабляется и вязнет в долгожданном наслаждении. – И о чем же именно?

«Где я в твоей жизни, Аверьян? Я есть в ней вообще?»

Девочка моя любимая. Как же я люблю её нежный голос.

Проклятье. Кажется, я был резок с ней…

– Аверьян, ты слушаешь меня?

«Думай, Аверьян! Соберись! Немедленно!»

Кручу головой, но резкость в глазах мгновенно теряется.

– Что с тобой? – спрашивает Богдан. Он стоит напротив стола, смотрит на меня и двоится. – Ты в порядке?

«Аверьян, так не должно быть! Думай! Думай!»

– Говори, чего хотел, и проваливай!

Проклятые анализы. Долбаная медичка со своими гребаными пробирками.

«Просто скажи, что происходит? Ты разлюбил меня? Ты пожалел, что связался со мной?»

– И что ты чувствуешь, Аверьян? – неторопливо спрашивает Богдан, подойдя к столу. Чувство вины сдавливает мою грудь: я обидел Адель, маму, расстроил отца. Зачем я сделал это? – Тебе нравится эта приятная и слегка обжигающая вуаль удовольствия, растекающаяся по телу, как горячий глинтвейн в морозный вечер?

– Что ты несешь?

Богдан наклоняется к столу и смотрит в мои глаза. Его глаза – голубые и яркие. Их взгляд принадлежит настоящему Богдану.