Картинка сменилась: я оказалась внутри комнатки, где одна стена была увешана масками. Откуда-то я знала, что они еще долго будут сохнуть, прежде чем их можно будет расписывать. Кроме стола и самодельного деревянного стенда, в комнатке ничего не было. За стендом стоял облаченный в синий шелковый халат светловолосый юноша с нежными чертами лица. Кто-то громко свистнул, и тесное пространство мастерской заполнили мужчины в сине-красных мундирах.

– Солдаты забавлялись, напяливая на себя разные маски, изображая то девиц, то чумных докторов, то мужланов. Я молчал, надеясь, что отец не услышит шума, а если и услышит – не вмешается. Его бы убили, – Лестер говорил спокойным, будничным тоном. Я ничего не видела, кроме спин в мундирах. И в глубине души была за это благодарна. – Меня избили, но почему-то оставили в живых. Когда солдаты, гогоча, высыпали из мастерской, я с трудом поднялся. Подобрал осколки масок, собрал те, что чудом остались нетронутыми, спрятал в сундук и пошел искать сестру. В тот день я не знал, где она. Саничка ушла рано утром и так и не появлялась. Я сетовал, что не мог мысленно с ней связаться. Хотя это были глупые мысли. Кто связывается мысленно? Только Бог. Но Бог, похоже, окончательно отвернулся от нас и от нашего города.

Снова сменилась картинка, и вот я уже стояла на огромной площади перед сияющим золотом собором с колоннами. Но я видела лишь верхушки остроконечных башенок – обзор закрывали спины людей.

– Я отправился к главному собору. Саничка часто оставалась там после службы и молилась. Сколько раз я сам стоял на коленях перед образами и неистово молился – за сестру и отца, даже за несмышленого Джузеппе. За то, чтобы однажды побывать в Санкт-Петербурге и увидеть знаменитую Кунсткамеру… В тот день на площади было много народу, но я упрямо протискивался сквозь толпу. Наконец я увидел ее – Саничка как раз выходила из боковых ворот.

Я смотрела, как девушка шла, низко опустив голову и накинув на голову капюшон. Она не заметила, что прямо на нее несется огромный скакун с французским солдатом. Кто-то крикнул «берегись!», толпа на мгновение скрыла ее, а когда расступилась, на мостовой лежало неестественно изломанное тело.

– Саничка умерла быстро, – ровно сказал Лестер. – А я вместо того, чтобы отправить ее в больницу или заняться похоронами, ввалился в собор, круша все на своем пути, и заорал: «Что ты за Бог такой, если допускаешь это?! Нет твоей власти в этом мире. Все выдумки! Тебя нет!!!» Я выкрикивал одно богохульство за другим. В другой день меня бы остановили, но сейчас не было никого. Венецианцы больше не владели своим городом. А французам было наплевать – их больше интересовали фасады с орнаментом из чистого золота.

Я снова сидела на кухне. Лестер остался прежним – реальным мужчиной, застывшим на ветхом стуле с тонкими ножками. И закончил мертвым голосом:

– На мое несчастье, в тот день Бог меня услышал. Когда я наконец вернулся домой, силы меня оставили. Я успел добраться до кровати и упал без сил. А когда проснулся…

– …понял, что ничего не видишь, – неожиданно для себя продолжила я. – Ты ослеп. Не мог встать, не мог пошевелить рукой или ногой. Тогда ты понял, что Бог тебя наказывает, хотя наказание состояло не в физической боли. Ты исчез из мира и превратился в свою собственную фантазию. Ты стал молодым и прекрасным, как ангел на фресках собора. Но отныне ты существовал только в своем воображении. Совершенно один. – Я потерла лоб, пытаясь понять, откуда это взялось в моей голове. Это какая-то книга? Фильм? – Почему я знаю эту историю?

Лестер поднял свои неидеальные брови.

– Я рассказывал ее, пока ты была в коме. Когда Эдгар столкнул тебя с лестницы.

– Зачем? – Я ничего не помнила о том периоде, кроме ощущения полного одиночества. И тихого вкрадчивого голоса, который каждый день говорил со мной. – Зачем ты мне ее рассказывал?

– Чтобы ты не повторила моих ошибок. – Лестер провел над столом ладонью, и на нем появилась аккуратная фарфоровая чашечка с чаем. – Нельзя менять уклад вещей. Цена будет слишком высока.

Я хотела сказать, что не собираюсь ничего такого делать. Но Лестер вдруг исчез вместе с чашечкой и колыбелью, и я осталась одна в чужой квартире.

* * *

В коридоре было тихо, как в могиле. Я закрыла за собой дверь и почувствовала, как тишина обняла плечи, обхватила за горло и неумолимо сжала. Почему-то впервые с тех пор, как переехала к Аскольду, я четко ощутила: это не мой дом.

А своего у меня никогда не было.

Я разулась и сразу пошла на кухню. На часах уже было двенадцать дня. В такси я разобралась почти со всеми клиентами – кто-то психанул и отказался от моих услуг, но в основном отнеслись с пониманием. Я открыла клетку с Велей, который успел проснуться, и протянула ему ладонь. Пусть отказываются. Все равно все это, похоже, скоро закончится.