– Ощущение, что что-то давит на грудь.

Это меня отрезвило. Я вдруг ясно увидела, как все это глупо. Я же никакой не психотерапевт. А даже если бы была – мне нельзя его лечить. Не говоря уже о том, что это упражнение нужно, чтобы ощутить тепло и поддержку. А какое тепло от Зимы…

– Прости.

Я хотела убрать руку, но Антон перехватил меня за запястье:

– Я пошутил, Вера.

В этом жесте не было грубости, он прикоснулся осторожно, обхватив руку двумя пальцами. Но этого хватило, чтобы втолкнуть меня в воспоминание.

– Переворачивайся.

Даже голос его звучит иначе: теперь это голос командира, которому можно только подчиниться. Но он не ждет, пока я сделаю то, что он хочет, и рывком переворачивает меня сам.

Я ничего не вижу, кроме белой наволочки перед глазами, и его прикосновения становятся неожиданностью – я вздрагиваю от удара ладонью по бедрам.

Я не сопротивляюсь. Мне не страшно. Лишенная возможности чувствовать, я ощущаю только физическую боль. Хотя когда он снова резко входит, – весь, сразу, рывком растягивая меня изнутри, – больно уже меньше. Видимо, начинаю привыкать.

Он оттягивает мои волосы – скорее всего, наматывает на кулак. Второй рукой до будущих синяков сжимает предплечье.

Внутри горячо и очень сухо. Я молчу. Мое тело существует будто бы отдельно. Я словно вижу со стороны, как крепкая, бугрящаяся мышцами фигура нависает надо мной, вбивается между разведенных ног. Чувствую, как он выходит почти полностью, но только затем, чтобы потом рывком войти снова.

И опять.

За спиной слышится прерывистое дыхание. Он почти рычит и вдруг выдыхает над ухом:

– Нет!

И одним плавным движением выскальзывает.

Кажется, я выскочила из машины. Трясущимися руками вытащила пачку «Вога», но никак не могла зажечь сигарету. Антон вышел следом и, окинув меня мрачным взглядом, молча забрал зажигалку. В колодце притихшего двора оглушительно чиркнуло колесико.

– Похоже, мне тоже пора записаться к терапевту, – пробормотала я, глубоко затягиваясь и выдыхая дым в сторону.

– И что ты ему скажешь? – Он вглядывался в мое лицо, а я никак не могла избавиться от чувства, что нужно отойти от него.

Это было один раз. Давно. Антон никогда больше не дотрагивался до меня без крайней необходимости. Держал дистанцию. Ни словом, ни жестом не показывал, что помнит. Я понятия не имела, как он к этому относится. Жалеет? Или, может, ему понравилось?

– Не знаю. – Я затянулась еще дважды, но это не помогло. – Что иногда на меня обрушиваются воспоминания, и я ничего не могу с этим сделать.

Его лицо стало совсем мрачным.

– Какие воспоминания?

Я молча подняла глаза. В воображении застыла картинка: его лицо прямо над моим, требовательный, жгучий взгляд…

– Если тебе тяжело, Вера, – тихо произнес Антон. – Если ты хочешь… Мы можем не видеться. Если тебе так будет легче.

Еще одна глубокая затяжка. Не видеться. Это самое простое. И бесполезное. В прошлый раз воспоминание накрыло меня в кабинете врача. Антон был ни при чем. Значит, дело не в нем. За исключением того, что это он со мной сделал. И я сама ему позволила. Господи, как же сложно.

– Понятно. – Голос его был безжизненным. Я хотела сказать, что не нужно рубить сплеча, но Антон уже развернулся на пятках. – Давай, на связи. Пиши, если что-то нужно.

Не дождавшись ответа, он зашагал в ночь.

Я смотрела ему вслед и понятия не имела, что сделать. Остановить? Сказать, что он все не так понял? Сигарета тлела в пальцах, обжигая кончики. Хороша поддержка при депрессии… А если я его больше не увижу? Хотя, конечно, увижу – как минимум, следующей зимой. Если только он не откажется служить мне. И ничего с собой не сделает…

Пока я размышляла, силуэт Антона растворился в темноте.

* * *

Утром следующего дня джипа под окнами не было. Стоя на кухне с чашкой горячего кофе в коченеющих пальцах, я рассматривала пустое место на парковке. Интересно, он сам его отогнал или прислал Ваню? И когда – ночью?

Рассвет только занимался, сквозь сонное марево проступали башни «Москва-Сити». Черный американо у меня в руках пах горечью и совсем не грел. В груди все заиндевело.

Ночью я постоянно просыпалась – то от слабо пробивающихся стонов тех, кто звал смерть, то чтобы проверить сообщения в телефоне. Чат с Антоном молчал, зато поминутно капали сообщения от одногруппников, которые до глубокой ночи обсуждали несправедливо оцененную контрольную по истории.

Сердце грызла тревога, хотя я толком не могла понять почему. В ушах продолжал звучать неестественно глухой, тусклый голос Антона. Какие стадии у депрессии? Вроде легкая, умеренная и тяжелая… Какая сейчас у него? Он так и не сказал.

Я взяла со стола телефон. Антон не заходил в сеть с момента, как мы вчера расстались. Проще всего было позвонить ему, но я понятия не имела, что сказать. «Привет, ты жив?» Представляю, что он мне ответит.