– Тут нужны шерстяные вещи или привычка, – со знанием дела заметил Аскольд.

– Какая привычка! Я же и есть… – по щекам заструились слезы. – Мне не бывает… Апчхи! Да что ж такое!

Через пятнадцать минут мы стояли в ближайшем магазине одежды. Я не глядя схватила с полки темно-синий кашемировый свитер и такой же темный шарф и уже хотела отправиться на кассу, но тут за спиной деликатно кашлянули.

– Что? – Я обернулась.

В своем черном пальто и лакированных туфлях, которые умудрились сохранить лоск даже среди слякоти, Аскольд смотрелся неотъемлемой частью этого магазина – такой же безупречный и невозмутимый.

– Ты ничего не примерила.

Зажав шарф под мышкой, я встряхнула свитер.

– Он большой, видишь? Влезу.

Цепкий взгляд оценивающе скользнул по вязаному орнаменту, потом – по моей фигуре.

– Вот именно. Он большой.

Я вздохнула.

– Тебе охота ждать, пока я перемеряю полмагазина?

Лицо Аскольда стало отстраненным. Он внезапно заинтересовался выложенными на витрине перчатками и равнодушно пробормотал:

– Как знаешь.

* * *

Весь следующий день мы бродили по узким улочкам. Аскольд обещал показать мне знаменитый рыбный ресторан, а по дороге устроил небольшую экскурсию. Если бы не погода, я бы даже слушала с интересом – он оказался талантливым рассказчиком и знал такие мелочи, которые наверняка были известны не всем местным гидам. Но камни под ногами быстро стали скользкими от дождя, небо казалось сплошной свинцовой тучей, кирпичные домики вокруг тонули в белесом мареве, и я не хотела ничего, кроме как вернуться в отель.

– Слушай, может, поедим в номере? – предложила я, когда ресницы начали леденеть от дождя и ветра. После трех часов на улице не спасал даже кашемировый свитер. Я продрогла так, что выражение «холод, пробирающий до костей» перестало казаться метафорой.

– Мы уже почти на месте, – сдержанно ответил Аскольд.

Я вздохнула. Желание вернуться в теплый номер боролось с голодом.

Мы остановились напротив двухэтажного домика с остроконечной крышей, и тут я заметила, что мы мимо него уже, кажется, проходили.

– Ты что, заблудился?

– Ни в коем случае.

– Но мы проходили этот дом!

– Ты перепутала.

Что-то было в его голосе, что заставило меня поднять глаза. Аскольд смотрел мимо меня в окно первого этажа, на котором не было даже занавесок.

– Может, хочешь зайти?

– Сюда? – Аскольд повернул ко мне лицо, и впервые за время, что мы знакомы, я увидела в нем… растерянность?

– Ну да.

– Это жилой дом. Туда нельзя зайти просто так. Пойдем, ресторан буквально за углом.

«За углом» оказалось через квартал, но в итоге мы все-таки дошли до маленького одноэтажного здания с фигурой огромной рыбы на фасаде.

Я так замерзла, что вместе с коронным блюдом – белым сибасом – заказала себе крепкий ирландский кофе. Разумеется, через Аскольда, который без труда перевел официанту все, что я хотела.

– Ты тут родился? – спросила я после глотка горячего напитка, в котором виски по вкусу было даже больше, чем сливок.

Аскольд задумчиво кивнул.

– Значит, ты немец?

– По отцу.

Я подождала, не скажет ли он что-нибудь еще, но Аскольд снова погрузился в себя – обнял чашку пальцами и уставился в окно.

Я съела свою порцию, выпила кофе, а он все молчал.

– Долго ты тут жил?

– До шести лет. Потом мама решила вернуться в Россию. Забрала меня и запретила папе приезжать.

Я отстраненно подумала: «Кажется, со всеми мамами в мире что-то не так».

– Сочувствую.

– Она сейчас здесь, – вдруг мрачно выдал Аскольд, не отрывая взгляда от точки за окном.

Хорошо, что кофе закончился – поперхнуться мне было нечем.

– Так мы приехали к ней?

– Нет. Завтра отправимся домой.

Я сделала знак официанту и постучала пальцем по чашке – мол, повторите. И виски побольше. Но это в язык жестов не влезло – пришлось объяснять через Аскольда.

После второй порции по телу заструилось тепло.

– Аскольд, – твердо сказала я. Он наконец оторвался от окна и вопросительно глянул на меня. – Тебе надо с ней увидеться.

– Не думаю.

– А я тебе говорю! – Виски ударил в голову, и уверенности заметно прибавилось. – Иногда я спрашиваю людей перед… ну, перед тем, как забрать их, о чем они жалеют. И они всегда повторяют одно и то же: не сказали кому-то, что любят. Либо детям, либо родителям.

– Я не люблю ее.

Я сцепила перед собой странно потеплевшие пальцы. Когда у меня в последний раз были теплые руки? Лет в семнадцать, наверное.

– Слушай. Моя мама – причина чуть ли не всего плохого, что со мной случилось, начиная с подросткового возраста. Но она не умела по-другому. И твоя наверняка тоже. Они всегда хотят как лучше, понимаешь? А учебника «Как быть хорошей матерью» не существует. Надо сходить к ней, если это возможно.