Когда колено рывком раздвигает мне ноги, и он сразу, без подготовки, погружается в меня до предела, низ живота простреливает резкая боль. Кажется, с моих губ срывается то ли вздох, то ли стон. Темные глаза надо мной жесткие и чужие, в них нет сочувствия.

– Терпи, – коротко бросает Антон и вбивается снова.

И снова.

И снова.

– Скорую! Вызывайте скорую! – крикнул кто-то, и я вынырнула из видения.

Трубка, которую больше никто не держал, выскользнула из горла. Я с облегчением вдохнула и приподнялась на локте.

Перед кушеткой, раскинув руки, лежал грузный врач в задравшемся белом халате. Глаза его были закрыты, сердце – я это сразу поняла – почти не билось. Над ним склонилась медсестра и ритмично надавливала на широкую грудную клетку.

Да черт бы все это побрал! Я кое-как соскребла себя с кушетки и прислушалась. В кабинет набежало столько людей, что уловить в какофонии их бешеных сердцебиений принадлежавшее врачу было почти невозможно.

Как же бестолково… Сейчас даже не зима. Мне нельзя забирать жизни не в свое время. Не говоря уже о том, что этот человек ни в чем не виноват.

Ноги держали еле-еле, но я все равно попробовала протиснуться к лежащему мужчине.

– Отойдите! – рявкнула медсестра.

– Это вы отойдите. – Я глянула ей в глаза, позволяя увидеть то, чем была – замерзшим Озером, застывшим белым воздухом, логическим концом всего сущего, – и опустилась перед мужчиной на колени. Если кто-то что-то сказал в этот момент, я его не слышала. Ухо выискивало ускользающее сердцебиение.

Так не должно быть. Он мне в Озере не нужен.

– Ты мне там не нужен, – зашептала я, смыкая пальцы на полном запястье. – Тебя там не ждут. Возвращайся.

Горло саднило, во рту был горький привкус. Я с трудом сглотнула. Прикрыла глаза, пытаясь представить себе толстый слой льда. Его точно нет среди застывших лиц. Не должно быть. Его время еще не пришло.

Возвращайся.

В пальцах отдался слабый пульс.

– Девушка! – Кто-то жестко отодвинул меня в сторону.

Но я уже и сама отстранилась. Последние силы ушли на то, чтобы доковылять до белой двери, выйти на улицу, прихватив с вешалки в коридоре свою куртку.

Я вдохнула потеплевший воздух. В нем больше не ощущалась стужа, хотя холодно было по-прежнему. В ветре, обдувавшем щеки, чувствовалось преддверие тепла и сладковатый запах, смутно знакомый, пусть я не могла толком понять, на что он похож. Страшно хотелось курить. И пить.

Я вздохнула. Отлично сходила к врачу: диагноз не поставили, рецепт не получила. Зато чуть не убила человека. Снова.

Проигнорировав надрывающийся в кармане телефон и нащупывая свернутую сотку, я зашагала к ближайшему киоску с надписью: «Вода и мороженое». Выпив залпом целую бутылку, я почувствовала себя капельку лучше. Желудок до сих пор крутило, но, когда снова затрезвонил телефон, я смогла ответить.

– Привет, мам. – Говорить было больно.

– Вера, скажи мне, пожалуйста, одну вещь, – с убийственным спокойствием выдала мама. – Что ты такого натворила, что ко мне только что приходил оперуполномоченный? Ты обо мне совсем не думаешь?

– Он к тебе приходил? – Я осела на железную оградку вокруг мини-клумбы сразу за киоском. В бедра врезались железные рейки, но встать я уже не могла. – Что он сказал?

– Спрашивал, как долго ты была со своим… с этим… шарлатаном. Вера, это правда, что он умер? Ты теперь вернешься домой?

– Правда. Я тебе перезвоню.

Я вдохнула холодного воздуха. Так. Опер приходил ко мне. Потом к моей маме. Что это за план такой у Антона по отмазыванию, если я у них, похоже, подозреваемая номер один?

Разговаривать с ним не хотелось – я знала, что начну наезжать и злиться. Но деваться было некуда.

– Да, Вера? – ответил Антон через пару гудков, когда я набрала его.

– Ко мне вчера приходил опер, – я старалась говорить так, чтобы голос не дрожал. – Сегодня он пришел к моей маме.

– Что спрашивал?

– Да все… – пытаясь справиться с очередным приступом боли, я уперлась лбом в колени. Вид, наверное, у меня был еще тот: скрючилась в три погибели на хилой оградке посреди еще не сошедшего снега и луж. Вдалеке заорала сирена.

– Давай не по телефону. Ты где?

В аду.

– Где-то между Кутузовской и Студенческой, – через силу выдохнула я.

– А конкретнее?

Я что-то промычала в колени.

– Тебе плохо?

– Нормально.

Показываться Антону в таком состоянии не улыбалось, но и оставлять это так было нельзя. Если опер начал копать под меня… Можно ли вообще еще что-то исправить? Или уже слишком поздно?

Глупее, чем Зимняя Дева с гастритом, может быть только Зимняя Дева в тюрьме.

– Мне ехать минут двадцать, – спокойно обозначил Антон. Я услышала, как на заднем фоне звякнули ключи. Тон был непреклонным. – Сейчас пробок нет. Ты где конкретно?

«Сейчас?» А сколько времени? Я понимала только, что на улице день. А пару часов назад было утро.

– Вера?

За спиной остановилась скорая. Может, обратиться к ним? Хотя что толку? В больницу же с гастритом не кладут.