— Я строю, потому что не умею по-другому, — сказал он. — Цифры, планы, сроки — это я понимаю. А вот это... — Он обвёл поляну взглядом. — Вот это — нет.

— И не нужно понимать, — сказала я. — Нужно чувствовать.

— Я не умею.

— Умеете. Вы только что сказали — от звука на площади хочется остановиться. Это и есть «чувствовать».

Он посмотрел на меня. И я вдруг поняла, что тоже говорю не то, что планировала. Планировала — про родники, про магию, про то, что нельзя строить на южном склоне. А говорю — другое.

— Я боюсь, — сказала я. Слова пришли сами, как будто родник их вытолкнул. — Боюсь, что у меня не получится. Что бабушкин дар — не мой. Что я буду варить варенье всю жизнь, и оно будет просто вареньем. Что мама права — я прячусь. Что Алиса вырастет и уедет, как мама уехала от бабушки. Что всё повторится.

Я замолчала. Не собиралась этого говорить. Ни одного слова. Но рядом с Горьким Ключом — получилось.

Андрей молчал. Долго. Вода поднималась и опускалась между камнями, как дыхание.

— Я тоже боюсь, — сказал он наконец. — Что построю — и не спасу. Что Сергей прав, и это просто бизнес, и я обманываю себя, когда думаю, что делаю это ради людей. Что на самом деле делаю это ради себя — чтобы не чувствовать вину за Сосновку.

Тишина. Лес. Вода.

Мы сидели на камнях и смотрели на родник, и между нами было то, что бывает, когда два человека сказали друг другу правду: пустота и ясность. Как после грозы, когда воздух промыт и видно далеко.

— Знаете что, — сказал Андрей. — Давайте на «ты».

Я рассмеялась. После всего, что мы только что сказали друг другу, — «вы» действительно звучало нелепо.

— Давайте. Давай.

Мы пошли обратно. Тропинка снова петляла, но я не боялась заблудиться — она вела. Солнце поднялось, и лес стал сквозным, золотым, как витраж. Шли рядом — близко, но не касаясь. И молчали — но молчание было не неловким. Мягким. Как мох на камнях.

У опушки, где лес расступался и открывался луг, Андрей остановился.

— Марина.

— Что?

— Спасибо. Я не знаю, что это за место. Но там... я сказал то, чего не говорил никому. Даже себе.

— Я тоже.

Он стоял против солнца, и лицо было в тени, и я не видела выражения. Но голос слышала — тихий, осторожный, как шаги по тонкому льду.

— Я перерисую генплан, — сказал он. — Не обещаю, что получится. Сергей... инвесторы... но я попробую.

— Попробуй.

Мы вышли на луг. Трава была тёплая, высокая, и пахло августом — спелым, густым, с привкусом осени. Мы шли к городку, и каждый думал о своём, и между нами было что-то новое — то, что бывает, когда два человека сказали друг другу то, чего не говорили никому. Доверие, может быть. Или просто — правда.

Дома мама пила чай с тётей Валей на кухне. Они сидели друг напротив друга, и тётя Валя говорила, а мама слушала — молча, с прямой спиной, с чашкой в руках. Я остановилась в дверях.

— ...а Зоенька всегда говорила: «Валя, Ирка вернётся. Не сейчас, но вернётся», — рассказывала тётя Валя.

Мама поставила чашку. Руки у неё дрожали — чуть-чуть, почти незаметно. Но я заметила.

Я тихо ушла. Некоторые разговоры должны случиться без свидетелей.

Глава 19. Гремячий

Алиса пришла домой мокрая с головы до ног, с разодранной коленкой и глазами, в которых горело что-то новое.

— Мам, — сказала она с порога, скидывая кроссовки (окончательно убитые, и я мысленно попрощалась с ними). — Мам, мы нашли водопад.

— Водопад?

— Ну, не водопад. Родник. Но он как водопад — бьёт прямо из скалы. Сильный. Шумный. И вода ледяная, мы руки совали — через минуту пальцев не чувствуешь.

Она говорила быстро, захлёбываясь словами, и щёки у неё горели, и мокрые волосы прилипли ко лбу, и она была похожа на ту шестилетнюю девочку, которая вцепилась в бабушкиного кота и ревела, когда уезжали. Только выше. И громче.

— Это далеко? — спросила я.

— За окраиной, по тропинке вверх. Тима показал. Он говорит, там никто не бывает, потому что лезть надо по камням. Но мы залезли. Женька чуть не свалилась, но Тима её поймал. А потом я поскользнулась и разодрала коленку, но это фигня.

Мама, сидевшая за столом с чашкой чая, подняла бровь.

— Разодрала коленку — это не фигня, — сказала Ирина Павловна. — Дай посмотрю. У тебя прививка от столбняка когда была?

— Бабуль, нормально всё.

— Я спросила — когда была прививка.

Алиса закатила глаза, но подставила коленку. Мама осмотрела ссадину с профессиональной дотошностью, обработала перекисью из аптечки (мама привезла с собой аптечку — разумеется), заклеила пластырем.

— В следующий раз надевай длинные штаны, если лезешь на скалу, — сказала она.

— Бабуль. Август. Жара.

— Жара — не повод ходить с голыми коленями по камням.