— Привет. — Она шагнула во двор, обняла меня — коротко, правильно, как обнимают на вокзале. — Сирень разрослась. Мама её каждый год обрезала, а теперь...

Она не договорила. «А теперь» — повисло в воздухе.

— Заходи, — сказала я.

Мама ходила по дому, как по музею. Медленно, внимательно, ничего не трогая. Горница — провела взглядом по ковру, по серванту, по фотографиям. Задержалась у своей — маленькая девочка в школьном переднике. Ничего не сказала. Кухня — посмотрела на медный таз, на полку с банками, на клеёнку.

— Та же клеёнка, — сказала она. — Мама её купила в девяносто третьем. Тридцать лет.

— Крепкая клеёнка.

— Крепкая. — Мама села на табуретку. Ту самую. — Мариша, зачем ты здесь?

— Мам, может, сначала чай?

— Чай потом. Зачем ты здесь?

Алиса появилась в дверях кухни, как спасательный круг.

— Привет, бабушка Ира.

— Алисочка! — Мама встала, обняла — дольше, чем меня. — Как ты выросла. Похудела. Ты ешь нормально?

— Нормально.

— Тут есть что есть?

— Бабуль, тут всё есть. Тётя Валя нас закармливает. И мама варенье варит.

Мамин взгляд скользнул к полке с банками. Задержался. Вернулся ко мне.

— Варенье, — сказала она.

— Да.

— Как мама.

— Мам...

— Как мама. — Она встала, подошла к полке. Взяла банку малинового, повертела в руках. Поставила обратно. — Мариша, тебе тридцать восемь лет. У тебя ребёнок. У тебя нет работы. Ты живёшь в доме, который разваливается, в городке, где нет будущего. И ты варишь варенье.

— Мам, здесь не так, как ты думаешь.

— Нет, Мариша. Здесь ровно так, как я думаю. Я здесь выросла, помнишь? Я знаю, как тут. Тихо, красиво, родники, птички. И ничего больше. Мама тоже так думала — что родники и варенье заменят нормальную жизнь. И чем кончилось?

Алиса стояла в дверях и переводила взгляд с меня на бабушку и обратно, как на теннисном матче.

— Я пойду, — сказала она тихо и исчезла.

Мы остались одни. Мама стояла у полки с банками, я — у стола. Между нами — два метра и тридцать лет.

— Мам, — сказала я. — Сядь. Пожалуйста.

Она села. Я тоже.

— Ты приехала уговаривать меня вернуться?

— Я приехала посмотреть, во что ты вляпалась.

— Я не вляпалась. Я живу.

— Это не жизнь, Мариша. Это побег.

— А может, наоборот. Может, побег — это то, чем я занималась последние пятнадцать лет. Офис, ипотека, Дима. Может, это был побег — а сейчас я наконец остановилась.

Мама молчала. Часы тикали.

— Ты говоришь как мама, — сказала она наконец. Тихо. — Как моя мама. Теми же словами.

— Может, она была права.

Мама встала. Резко, стул скрипнул по полу.

— Она не была права. Она сидела здесь всю жизнь и варила варенье, и думала, что это важно, и не заметила, как дочь уехала и не вернулась. Не заметила — или не захотела заметить. Я уехала в семнадцать лет, Мариша. В семнадцать. И знаешь, что она сказала? Не «останься», не «я буду скучать». Она сказала: «Ты не слышишь воду, Ира. Тебе здесь нечего делать».

Голос у мамы дрожал. Не от злости — от чего-то старого, глубокого, что пролежало внутри тридцать лет и не зажило.

— Мам...

— Не слышу воду! Я — не слышу воду! Как будто это делало меня неправильной. Как будто я — бракованная дочь, которая не унаследовала что-то важное.

Я молчала. Потому что знала — из бабушкиного письма, от Нюры — что бабушка не это имела в виду. Но мама слышала именно это. Тридцать лет слышала: ты неправильная, ты не та, ты не слышишь.

— Мам, — сказала я. — Бабушка тебя любила.

— Я знаю, что любила. Любила — и не могла показать. Любила — и говорила про воду вместо того, чтобы сказать «останься». — Мама отвернулась к окну. За окном шумел сад, и в саду пели птицы, и всё было так, как было тридцать лет назад, и двадцать, и десять. — Я не хочу, чтобы ты повторила её путь, Мариша. Не хочу, чтобы через двадцать лет Алиса уехала отсюда и не вернулась.

— Алиса не уедет.

— Ты не знаешь.

— Нет. Не знаю. Но я постараюсь.

Мама обернулась. Глаза у неё были красные, но сухие. Ирина Павловна не плачет. Ирина Павловна держит лицо.

— Покажи мне дом, — сказала она. — Нормально покажи. Не как гостье — как маме.

Я показала. Комнаты, мансарду (мама стояла у окна и долго смотрела на сад), чердак, который я ещё не разбирала. Мама трогала стены, как будто проверяла — стоят ли. Стояли.

— Крышу надо перекрыть, — сказала она у чердачной лестницы. — И фундамент посмотреть. И забор этот позорный. У тебя есть деньги на ремонт?

— Немного.

— Немного — это не деньги. Я помогу.

Я посмотрела на неё. Она не смотрела на меня — смотрела на дом. На бабушкин дом, из которого уехала в семнадцать лет и в который не возвращалась. И предлагала помочь его починить.

— Мам.

— Что?

— Спасибо.