Ходики на стене остановились. Я заметила не сразу — а когда заметила, поняла: не сломались. Замерли. Как будто время в кухне встало на паузу, чтобы не мешать.

Я мешала. Пела. Плакала. И чувствовала — всем телом, как тогда, с малиновым, но в тысячу раз сильнее — что получается. Что ложка в моих руках делает то, для чего была создана. Что медный таз — тот самый, бабушкин, — поёт вместе со мной. Что вода из шести родников помнит всё, что видела, и отдаёт.

Готово.

Я подняла ложку. Варенье стекало медленно — тёмное, густое, живое. Капля упала обратно в таз с тихим звуком, как будто ключ повернулся в замке.

Попробовала.

И мир — расширился.

Не могу описать иначе. Как будто стены кухни раздвинулись, и я увидела — не глазами, а чем-то внутри — весь городок. Каждый дом. Каждый двор. Каждого человека. Валю, которая месит тесто. Кузьмича, который сидит в мастерской. Лёню, который идёт по улице. Алису, которая спит на мансарде, и во сне улыбается. И родники — все шесть — тоненькие, слабые, но живые.

А потом — прошло. Кухня. Таз. Ложка. Ходики пошли снова — тик-так, тик-так, как будто ничего не было.

Я разлила варенье по банкам. Семь банок — по одной для каждого родника. И одна — лишняя. Для седьмого. Которого ещё нет.

Руки дрожали. Колени не держали. Я села на табуретку и сидела, и дышала, и за окном светило сентябрьское солнце, и пахло — пахло так, что хотелось смеяться и плакать и обнять весь мир.

Алиса спустилась через час. Встала в дверях кухни, потянула носом.

— Мам. Чем пахнет?

— Вареньем.

— Нет. — Она вошла, посмотрела на банки, на таз, на меня. — Нет, мам. Это не просто варенье. Это пахнет как... как...

Она не нашла слова. Но я видела по её лицу — она чувствовала. Как тогда, с малиновым. Только сильнее.

— Это для города, — сказала я. — Для всех.

Алиса кивнула. Не спросила «как» и «зачем». Просто кивнула — как человек, который понимает.

Глава 26. Выбор

Андрей вернулся в понедельник.

Я узнала от Тимы — через Алису, как обычно. Подростковый телеграф работал надёжнее любой связи: Тима увидел машину у администрации, написал Алисе, Алиса крикнула мне с мансарды.

— Мам! Андрей приехал! И они с Сергеем орут!

Орали — это мягко сказано. Когда я подошла к администрации, голоса были слышны с улицы, хотя окна были закрыты. Не слова — интонации. Андрей — низко, глухо, как далёкий гром. Сергей — выше, быстрее, как пила по металлу.

На крыльце стояла Нина Георгиевна и курила, хотя, кажется, не курила никогда в жизни.

— Час уже, — сказала она, затягиваясь неумело. — Я вышла, когда Сергей Валерьевич начал про неустойку. У меня давление.

Я села на лавочку у крыльца и стала ждать. Не потому что хотела подслушать — потому что чувствовала: нужно быть рядом. Как бывает — стоишь у чужой двери и знаешь, что за ней что-то решается, и от этого решения зависит не только тот, кто за дверью.

Ждала долго. Солнце ползло по небу, тени менялись, Нина Георгиевна ушла внутрь и вернулась с водой. Из-за двери доносилось то тише, то громче, то совсем замолкало — и эти паузы были страшнее крика.

Потом дверь открылась.

Вышел Сергей. Лицо — как стена. Ни гнева, ни обиды, ни разочарования — пустое. Деловое. Он шёл ровно, костюм не помят, папка под мышкой. Увидел меня — задержался на секунду.

— Вы получили, что хотели, — сказал он. Ровно, как зачитывал пункт договора. — Поздравляю. Надеюсь, вам понравится жить в умирающем городке без рабочих мест.

И пошёл к машине. Белый фургон «Нового горизонта» стоял у обочины. Сергей сел, завёл мотор. Уехал. Без хлопка двери — аккуратно, как всегда.

Я вошла внутрь.

Андрей сидел за столом Нины Георгиевны. Перед ним — бумаги, разложенные веером, как карты. Лицо — серое, усталое, с тенями под глазами. Он увидел меня и не удивился.

— Привет, — сказал он.

— Привет. Что произошло?

Он откинулся на спинку стула. Провёл ладонями по лицу — снизу вверх, как будто пытался стереть выражение и нарисовать новое.

— Я был в Москве. Встречался с инвесторами. Показал новый проект — без южного склона, с обходной дорогой, гостевые дома вместо комплекса, меньше, бережнее. Они сказали — нет. Неинтересно. Маленькая прибыль, длинная окупаемость. «Андрей Викторович, мы вкладывались в комплекс, а не в деревенский туризм».

Он помолчал. За окном шумел ветер — осенний, колючий.

— Тогда я сказал: или новый проект, или без меня. Они выбрали — без меня.

— И Сергей?

— Сергей остался с ними. Я его не виню — у него контракт, обязательства. Он не злодей. Просто ему всё равно, что строить, — лишь бы строить. А мне — не всё равно.

Он сказал это просто, без героизма. Как факт. Как Кузьмич говорил «не сломаны — ждут».

— И что теперь? — спросила я.