— Мам. — Она посмотрела на меня так, что я поняла: мы подошли к краю. Ещё одно неверное слово — и будет скандал, слёзы, «зачем ты меня сюда привезла» и «хочу к папе». — Мам, тут правда нет сигнала.

— Алис, давай сначала зайдём в дом. Потом разберёмся с сигналом. Ладно?

Она не ответила, но пошла за мной к калитке. Маленькая победа.

Ключи мне прислал нотариус — два тяжёлых, старых, на верёвочке, как в детстве вешали на шею, чтобы не потерял. Замок заело. Я провозилась минуту, другую, чувствуя, как за спиной Алиса закатывает глаза. Потом замок щёлкнул — и дверь подалась. Не распахнулась, а именно поддалась, медленно, нехотя, как будто дом набирал воздуха перед тем, как впустить.

Внутри было темно и тепло. Пахло деревом, пылью, высохшими травами — бабушка всегда развешивала пучки по стенам. И ещё чем-то. Я остановилась на пороге и принюхалась.

— Ты чего? — спросила Алиса.

— Ты чувствуешь?

— Что?

Я чувствовала запах варенья. Вишнёвого варенья — густой, тёмный, с горчинкой от косточек. Бабушкино варенье, которое она варила каждый июль в огромном медном тазу, и весь дом пропитывался этим запахом на неделю.

Но бабушка умерла в марте. С тех пор тут никого не было. Нотариус сказал, что заходил только раз — проверить, всё ли заперто.

— Ничего не чувствую, — сказала Алиса. — Пылью пахнет. Мам, тут можно хотя бы окна открыть?

Я открыла окна. Потом ещё окна. Потом ещё. Дом задышал, впуская июньский воздух, и постепенно ожил: заскрипели половицы, загудел сквозняк в печной трубе, зашуршала занавеска на кухне.

Кухня. Я стояла в дверях и смотрела. Всё было на месте — как будто бабушка вышла в сад и сейчас вернётся. Медный таз на стене. Полка с банками. Клеёнка на столе — в цветочек, выцветшая. Табуретка, на которой я сидела в восемь лет и болтала ногами, пока бабушка мешала что-то деревянной ложкой и пела.

Что она пела? Я не помнила. Пыталась вспомнить — и не могла. Только мелодия, далёкая, как из-под воды.

На подоконнике стояла банка. Обычная стеклянная банка с закатанной крышкой, а в ней — что-то тёмное. Я взяла её в руки. Варенье. Вишнёвое. На банке — бумажка с бабушкиным почерком, ровным и круглым, учительским: «Для Мариночки. Когда будет готова».

У меня задрожали руки. Не от горя — от чего-то другого, чему я не знала названия. «Когда будет готова». Не «если приедешь». Не «на память». А — «когда будет готова». Как будто бабушка видела что-то, чего я сама ещё не понимала.

— Мам! — крикнула Алиса из комнаты. — Тут кровать нормальная или мне на полу спать?

Я поставила банку на место и пошла к дочери.

Мы разгружали машину до вечера. Алиса, надо отдать ей должное, помогала — молча, с выражением великомученицы, но помогала. Я перетаскивала коробки, а сама всё думала про банку. «Когда будет готова». Готова к чему?

К вечеру мы сидели на крыльце. Алиса нашла точку, где ловил сигнал — в углу двора, если встать на цыпочки и поднять телефон над головой, — и теперь переписывалась с подругами, согнувшись в позе, от которой у меня болела спина просто от взгляда. А я сидела и слушала, как замирает городок.

Звуки укладывались один за другим, как одеяла: замолчали птицы, перестала коса, где-то хлопнула калитка, прошёл кто-то по улице — шаги и тишина, шаги и тишина. Потом зажглись фонари — не все, через два на третий, — и стало так темно и тихо, как в городе не бывает никогда.

Я вдруг подумала: когда я последний раз просто сидела? Не ждала, не листала телефон, не составляла список дел на завтра — а просто сидела. И не вспомнила.

— Мам, — позвала Алиса. Голос у неё был другой. Не раздражённый. Просто усталый. — А долго мы тут?

— Пару недель. Разберём вещи, приведём дом в порядок. Решим, что с ним делать.

— То есть продадим?

Я помолчала. Правильный ответ был «да». Разумный ответ. Мамин ответ. Продадим, получим деньги, снимем квартиру получше, вернёмся в нормальную жизнь.

— Посмотрим, — сказала я.

Алиса посмотрела на меня. Даже в темноте я видела, как она подняла бровь.

— «Посмотрим» на твоём языке значит «нет».

— «Посмотрим» значит «посмотрим». Дай мне хоть один день, Алис.

Она хмыкнула и вернулась к телефону. Я вернулась к тишине.

Где-то внизу, в ложбине, журчала вода. Не речка — что-то тоньше, звонче. Родник, наверное. Верхние Ключи — потому и Ключи, что родники. Бабушка рассказывала, что их тут семь, и у каждого своё имя. Я слушала, как он звенит в темноте, и мне казалось, что я слышу это впервые — хотя знала, конечно знала этот звук. Он был здесь всегда.

На кухне, за закрытой дверью, в тёмном тёплом доме стояла банка вишнёвого варенья и ждала, когда я буду готова.

Я пока не была. Но я приехала.

Глава 2. Соседка