складом, перешла к морозильной камере.Там было холодно так, что даже мысли покрывались инеем.Она накинула куртку, открыла тяжёлую дверь, вошла внутрь. Белый пар вырвался наружу, свет внутри был резким, синеватым. Коробки с заморозкой стояли рядами. Мясо, овощи, рыба, полуфабрикаты. Всё промаркировано, но кое-где, конечно, как после небольшого набега варваров.— Люди, которые ставят коробки без этикетки наружу, — пробормотала Лада, — в прошлой жизни, видимо, были теми, кто складывал простыни в пакеты с пододеяльниками.Она начала пересчёт.Через десять минут пальцы замёрзли даже в перчатках. Через пятнадцать заболела спина. Через двадцать она обнаружила расхождение по дорогому мясу.— Ну здравствуй, красавчик, — сказала Лада, глядя на пустое место в ряду.Камеры.Снова камеры.Она вышла из морозилки, закрыла дверь, выдохнула, растёрла руки. Гена как раз заглянул в проход.— Живая?— Частично. Ты вчера после девяти кого-нибудь на склад пускал?— Только поставщика. И Артёма.— Артём из мясного?— Ага.Лада кивнула.Артём ей не нравился.Не потому что был грубым. Грубость она хотя бы уважала за честность формы. Артём был из тех, кто улыбается слишком легко и всегда оказывается рядом с тем местом, где что-то исчезло, но никогда — виноватым.— Камеры посмотрим?— Сейчас?— Нет, Гена, в следующем сезоне. Конечно сейчас.Они прошли в комнату охраны. Маленькое помещение с мониторами, чайником, кружкой с надписью «Лучший защитник порядка» и запахом крепкого чая. Гена сел за стол, включил запись. Лада стояла рядом, скрестив руки на груди.На экране склад выглядел пустым, серым и безжизненным. Перемотка. Поставщик. Грузчик. Артём. Ещё перемотка.— Стоп, — сказала Лада.Гена остановил.На экране Артём заходил в морозильную зону. С коробкой. Выходил без коробки. Потом через несколько минут возвращался с другой. На первый взгляд ничего особенного.— Назад.Гена послушно вернул.— Увеличь.Картинка расплылась, но Лада увидела достаточно.— Видишь?— Что?— Он занёс пустую коробку. А вышел с полной.Гена почесал затылок.— Может, переставлял?— Конечно. Люди всегда переставляют дорогую вырезку в личное пространство. Для эмоциональной поддержки.Гена вздохнул.— Докладную будешь писать?— Буду. И Марина Павловна завтра сделает вид, что потрясена. Как актриса районного театра.— Может, ну его? Артём же...— Что Артём?— Ну... племянник её знакомой.Лада посмотрела на него.Гена отвёл взгляд.— Вот поэтому он и носит мясо как Дед Мороз подарки, — сказала она тихо. — Потому что все всё знают и все молчат.— Тебе больше всех надо?Лада устала.Очень.У неё болела спина, мёрзли руки, хотелось домой, в душ, в тёплые носки, в чай с лимоном и в тишину.Но был один недостаток, который она так и не смогла из себя вытравить.Если она видела гниль, ей хотелось ткнуть в неё пальцем.Не потому что была святой.А потому что ненавидела, когда кто-то считал остальных дураками.— Больше не больше, — сказала она. — Но если в доме крысы, продукты долго не живут.Гена промолчал.И вот тут погас свет.Не весь сразу.Сначала моргнул верхний ряд мониторов. Потом лампа над дверью издала тонкий щелчок. Потом где-то в глубине магазина глухо вздохнула вентиляция.И наступила темнота.На секунду полная.Потом включилось аварийное освещение — тусклое, красноватое, делающее стены похожими на внутренности старого корабля.— Да чтоб тебя, — сказал Гена.— Содержательно, — отозвалась Лада.— Щиток?— Пойдём.Они вышли из комнаты охраны. Магазин в аварийном свете выглядел странно. Стеллажи тянулись длинными рядами, тени лежали между ними густо, холодильники перестали гудеть, и от этой тишины стало неуютно. За окнами метель билась в стекло так, будто пыталась попасть внутрь и купить что-нибудь по скидке.Гена достал фонарь.— Я к щитовой.— Я проверю морозилки. Если питание не вернётся, у нас завтра будет не магазин, а братская могила пельменей.— Одна не ходи.— Гена, мне сорок девять, я пережила три переоценки перед Новым годом и инвентаризацию без сканера. Темнота меня уже не впечатляет.Но всё-таки взяла второй фонарь.Она пошла к складской зоне.Шаги звучали слишком громко. Резиновые подошвы шуршали по плитке. Где-то капала вода. В темноте магазин пах сильнее: сырым картоном, металлом, заморозкой, хлебом, пылью, апельсиновой кожурой из мусорного ведра у кассы.Лада миновала ряды с бытовой химией, потом с крупами, толкнула дверь на склад.Там было холодно.Слишком холодно.Она нахмурилась.Фонарь выхватил из темноты коробки, стеллажи, синюю пластиковую тележку, следы грязной воды на полу.В дальнем углу что-то стукнуло.Лада остановилась.— Гена?Тишина.Стук повторился.Может, дверь. Может, коробка. Может, нервы решили устроить концерт.Она подняла фонарь выше.— Если это ты, Артём, — сказала она громко, — очень советую умереть естественной смертью, а не от моего настроения.Никто не ответил.Она сделала несколько шагов.И увидела, что дверь морозильной камеры приоткрыта.Совсем чуть-чуть.Но достаточно.— Вот же...Она бросилась к двери, схватилась за ручку и потянула.В этот момент за спиной раздался резкий металлический звук.Лада обернулась.Стеллаж у стены дрогнул.Сначала медленно.Так медленно, что мозг успел подумать: «Нет».Потом быстрее.Слишком высокая конструкция, перегруженная коробками, одна из опор, видимо, давно была повреждена, а отключение и вибрация довершили то, что ленивый ремонт откладывал месяцами.Стеллаж пошёл на неё.Лада успела отскочить в сторону.Почти.Тяжёлая коробка ударила её по плечу. Вторая — по бедру. Она потеряла равновесие, поскользнулась на мокром полу, больно ударилась спиной о край металлической тележки. Воздух выбило из груди.Фонарь покатился, свет завертелся по потолку.— Чёрт...Она попыталась подняться.И тут верхняя полка рухнула окончательно.Не было красивого замедления.Не было вспышки воспоминаний всей жизни.Был удар.Тяжесть.Хруст где-то рядом или внутри.Резкая боль, такая яркая, что на миг всё стало белым.Лада не закричала.Не успела.Она лежала на холодном полу, придавленная чем-то тяжёлым, слышала, как где-то далеко Гена кричит её имя, слышала вой метели за стеной, слышала собственное дыхание — рваное, мокрое, неправильное.Странно, но первой мыслью было:«Пирог».Она обещала племяннице пирог.Яблоки.Корица.Тонкое тесто.Глупость какая.Умирает человек, а думает не о смысле жизни, не о любви, не о великих сожалениях, а о том, что яблоки дома лежат в нижнем ящике холодильника и теперь, наверное, испортятся.Боль отступила немного.Или она сама отступила от боли.Стало холодно.Не как в морозильной камере. Иначе. Глубже.Гена кричал где-то совсем далеко:— Лада Сергеевна! Лада!Она хотела ответить:«Не ори. Я не глухая».Но губы не слушались.Перед глазами расплывался красноватый аварийный свет. Он был похож на закат за мутным стеклом. Или на огонь в старой печке у бабушки. Лада вдруг снова увидела бабушкину кухню: белую занавеску, чугунок, банки с малиновым вареньем, дедову трубку на подоконнике, собственные девичьи руки в муке.«В жизни лишних умений нет, Ладушка».— Баб, — подумала она или сказала, уже не понимая. — Кажется, не пригодилось.А потом ей вдруг стало обидно.Не страшно.Обидно.Вот так?Вот и всё?Мокрый пол склада, рухнувший стеллаж, недостача по мясу, мигающая вывеска, отчёт по просрочке?Она не ждала фанфар, конечно.Жизнь давно отучила её от красивых финалов.Но всё равно хотелось чего-то... не такого.Хотелось хотя бы утром проснуться без будильника. Испечь пирог. Позвонить сестре. Сказать племяннице, что корицу нельзя сыпать как цемент. Купить новые перчатки. Дочитать книгу, которую третий месяц таскала в сумке. Съездить к морю весной, когда лёд сходит и вода пахнет свободой.Хотелось пожить ещё.Не заново даже.Просто ещё немного.Лада закрыла глаза.Сначала исчез голос Гены.Потом метель.Потом боль.Потом холод.Осталась только темнота.Густая, мягкая, почти тёплая.И в этой темноте почему-то пахло не пылью склада, не картоном и не заморозкой.Пахло дымом.Морозом.Мехом.Солью.И чем-то терпким, мужским, незнакомым.Лада подумала, что мозг, видимо, всё-таки решил устроить ей напоследок красивую галлюцинацию.Что ж.Спасибо и на этом.Она провалилась глубже.А потом услышала дыхание.Не своё.Ровное.Тяжёлое.Совсем рядом.Лада не открывала глаз.Некоторое время она просто лежала и пыталась понять, почему у смерти такая подозрительно хорошая вентиляция.Потом поняла, что ей тепло.Не просто тепло.Жарко.На ней было что-то тяжёлое — одеяло? мех? — мягкое, плотное, пахнущее дымом и холодным воздухом. Под щекой не плитка склада, а ткань. Грубоватая, но чистая. Где-то потрескивал огонь. За стеной выл ветер, но не городской, не тот, который гоняет пакеты по парковке. Этот ветер был широким, диким, морским. Он бил в стены с такой силой, будто снаружи не улица, а край света.Лада медленно открыла глаза.Первое, что она увидела, было пламя.Огромный камин занимал почти всю дальнюю стену. В нём горели толстые поленья, и огонь был настоящий — живой, золотой, с синими языками у основания, с красными углями, с треском смолы. Над камином висело что-то тёмное, возможно, щит или герб, но в полумраке она не разобрала.Потолок был высоко.Слишком высоко для больничной палаты.Стены — каменные.У кровати — резные деревянные столбики.Одеяло — тяжёлое, меховое.Лада моргнула.Потом ещё раз.— Так, — прошептала она.Голос прозвучал странно.Мягче.Выше.Моложе.Лада замерла.Нет.Нет-нет-нет.Рядом кто-то пошевелился.Она очень медленно повернула голову.И увидела мужчину.Большого.Очень большого.Он лежал рядом, на боку, под тем же меховым одеялом, и даже во сне выглядел так, будто мог проснуться, встать и немедленно захватить небольшой порт. Широкие плечи. Обнажённая грудь, перечёркнутая старым бледным шрамом. Тёмные длинные волосы рассыпались по подушке. Лицо резкое, красивое, суровое даже в покое. Скулы. Тёмные брови. Жёсткая линия рта.Лада уставилась на него.Потом медленно посмотрела вверх, на балдахин.Потом снова на мужчину.— Господи, — прошептала она. — Неужели рай всё-таки существует?Мужчина открыл глаза.Сразу.Без сонного моргания, без растерянности, без человеческой слабости. Просто открыл — и посмотрел на неё.Глаза у него были тёмные. Почти чёрные. Совершенно не райские.— У