одна. У меня кот соседский иногда приходит.— Но это же не семья.— Зато не храпит и не требует ужин.Были в её жизни мужчины. Не то чтобы много, но достаточно, чтобы перестать романтизировать чужие носки под кроватью и фразы «я не готов к серьёзному» от людей, которые были готовы к кредиту на машину, рыбалке на три дня и покупке телевизора размером со стену.Один почти стал мужем.Почти — замечательное слово. В нём помещается и любовь, и надежда, и чемодан, собранный после того, как выяснилось, что взрослый мужчина может быть взрослым только в паспорте.Лада не жалела.Иногда ей было одиноко, да.Вечерами, когда снег бил в окна, телевизор бормотал что-то про политику, чай остывал, а квартира казалась слишком тихой.Но одиночество, если его не кормить жалостью, становилось терпимым.Она привыкла.К работе.К маленькой кухне.К старым рецептам.К банкам с вареньем, которые всё равно закатывала каждое лето, хотя могла купить любое в магазине.К тому, что жизнь не обязана быть красивой, чтобы в ней было за что держаться.После закрытия магазин изменился.Ушла суета. Погасла часть света. Стеллажи вытянулись длинными тенями, холодильники гудели громче, чем днём, где-то в глубине щёлкала система вентиляции. За окнами метель стала гуще; парковка почти опустела, только фонари стояли в белом мареве, как усталые часовые.Рита ушла последней из кассиров.— Лада Сергеевна, может, я останусь помочь?Лада посмотрела на девчонку. Тонкая, бледная, под глазами круги. Учится заочно, работает, мать болеет, дома младший брат.— Иди.— Но вы одна...— Я не одна. Со мной списание, морозилка и врождённое упрямство.— Может, правда?— Рита, марш домой. Завтра на смену с живым лицом. Мёртвые кассиры плохо влияют на продажи.Рита улыбнулась, натянула шапку и убежала в снег.Гена охранник тоже остался, но у него была своя территория — вход, камеры, обход. Иногда он заглядывал на склад и спрашивал, жива ли Лада.— Пока да, — отвечала она. — Но это не точно.Склад встретил её запахом картона, холода, пластика и специй из повреждённой коробки с приправами. Лада включила дополнительный свет. Лампа мигнула, подумала и всё-таки решила работать. Молодец. Хоть кто-то в этом здании проявлял ответственность.Она взяла планшет, старую папку с накладными, ручку, которая писала только под определённым углом, и начала обход.Мука. Сахар. Крупы. Консервы. Масло. Чай. Макароны.Цифры должны были сходиться.Цифры не сходились.Лада не удивилась.В супермаркете цифры сходились только в отчётах, которые начальство показывало начальству повыше. В реальности всегда что-то падало, билось, портилось, терялось, пересчитывалось, списывалось и таинственно исчезало в направлении чьей-то сумки.Она открыла коробку с консервами, проверила количество, отметила. Потом ещё одну. Потом присела у нижней полки, вытащила пачку гречки, нахмурилась.— Так, — сказала она в пустоту. — А вот это уже интересно.Партия была новая, но несколько упаковок вздулись. Не сильно, но достаточно, чтобы внимательный человек заметил. Влажность? Проблемы при хранении? Мороз? Или кто-то поставил рядом не то?Она поднялась, проверила заднюю стену.Из щели тянуло холодом.— Прелестно. У нас склад дышит. Осталось научить его платить аренду.Она поставила отметку, сфотографировала, отправила сообщение заведующей. Ответа не ждала. Марина Павловна отвечала быстро только на хорошие новости и на сообщения от начальства. Всё остальное могло подождать до утра, когда виноватого уже назначат.Лада достала из кармана леденец, развернула, положила в рот. Мятный вкус ударил по языку, немного разогнал сонливость.В такие ночные проверки она часто вспоминала бабушку.Наверное, потому что склад с продуктами в чём-то напоминал ту старую кладовку в деревне: полки, банки, мешки, запах круп, сухих трав, соли, яблок, деревянных ящиков. Только там всё было живое, домашнее, правильное. Каждая банка знала своё место. Каждая крышка была проверена. Каждая тряпочка выварена. Ничего не пропадало.Бабушка говорила:«Хозяйство, Ладушка, начинается не с денег. С головы. Если в голове порядок, и в кладовке порядок. А если в голове сквозняк, то хоть сундук золота дай — всё сгниёт».Лада тогда фыркала.Теперь думала, что бабушка могла бы руководить любой торговой сетью лучше половины людей в офисах.Она умела делать тушёнку так, что мясо стояло годами и не портилось. Солила капусту без весов, «на руку», и всегда попадала. Коптила рыбу на ольховой щепе, сушила грибы на чердаке, яблоки резала тонкими дольками, груши вялила, варенье варила не приторное, а густое, янтарное, с кислинкой.А пирог с яблоками и корицей...Лада остановилась у стеллажа с мукой и вдруг улыбнулась.Тонкое тесто, масло, щепотка соли, яблоки кисло-сладкие, корица не магазинной пылью, а настоящая, тёплая, горьковатая. Сверху немного сахара, чтобы корочка схватилась. И духовку не открывать каждые пять минут, как делала сестра, потому что «ну я же только посмотрю».Бабушка тогда шлёпала её по руке полотенцем:«Не суй нос, где тепло держится».Хорошее правило.Вообще для жизни тоже подходило.Лада закончила с сухим складом, перешла к морозильной камере.Там было холодно так, что даже мысли покрывались инеем.Она накинула куртку, открыла тяжёлую дверь, вошла внутрь. Белый пар вырвался наружу, свет внутри был резким, синеватым. Коробки с заморозкой стояли рядами. Мясо, овощи, рыба, полуфабрикаты. Всё промаркировано, но кое-где, конечно, как после небольшого набега варваров.— Люди, которые ставят коробки без этикетки наружу, — пробормотала Лада, — в прошлой жизни, видимо, были теми, кто складывал простыни в пакеты с пододеяльниками.Она начала пересчёт.Через десять минут пальцы замёрзли даже в перчатках. Через пятнадцать заболела спина. Через двадцать она обнаружила расхождение по дорогому мясу.— Ну здравствуй, красавчик, — сказала Лада, глядя на пустое место в ряду.Камеры.Снова камеры.Она вышла из морозилки, закрыла дверь, выдохнула, растёрла руки. Гена как раз заглянул в проход.— Живая?— Частично. Ты вчера после девяти кого-нибудь на склад пускал?— Только поставщика. И Артёма.— Артём из мясного?— Ага.Лада кивнула.Артём ей не нравился.Не потому что был грубым. Грубость она хотя бы уважала за честность формы. Артём был из тех, кто улыбается слишком легко и всегда оказывается рядом с тем местом, где что-то исчезло, но никогда — виноватым.— Камеры посмотрим?— Сейчас?— Нет, Гена, в следующем сезоне. Конечно сейчас.Они прошли в комнату охраны. Маленькое помещение с мониторами, чайником, кружкой с надписью «Лучший защитник порядка» и запахом крепкого чая. Гена сел за стол, включил запись. Лада стояла рядом, скрестив руки на груди.На экране склад выглядел пустым, серым и безжизненным. Перемотка. Поставщик. Грузчик. Артём. Ещё перемотка.— Стоп, — сказала Лада.Гена остановил.На экране Артём заходил в морозильную зону. С коробкой. Выходил без коробки. Потом через несколько минут возвращался с другой. На первый взгляд ничего особенного.— Назад.Гена послушно вернул.— Увеличь.Картинка расплылась, но Лада увидела достаточно.— Видишь?— Что?— Он занёс пустую коробку. А вышел с полной.Гена почесал затылок.— Может, переставлял?— Конечно. Люди всегда переставляют дорогую вырезку в личное пространство. Для эмоциональной поддержки.Гена вздохнул.— Докладную будешь писать?— Буду. И Марина Павловна завтра сделает вид, что потрясена. Как актриса районного театра.— Может, ну его? Артём же...— Что Артём?— Ну... племянник её знакомой.Лада посмотрела на него.Гена отвёл взгляд.— Вот поэтому он и носит мясо как Дед Мороз подарки, — сказала она тихо. — Потому что все всё знают и все молчат.— Тебе больше всех надо?Лада устала.Очень.У неё болела спина, мёрзли руки, хотелось домой, в душ, в тёплые носки, в чай с лимоном и в тишину.Но был один недостаток, который она так и не смогла из себя вытравить.Если она видела гниль, ей хотелось ткнуть в неё пальцем.Не потому что была святой.А потому что ненавидела, когда кто-то считал остальных дураками.— Больше не больше, — сказала она. — Но если в доме крысы, продукты долго не живут.Гена промолчал.И вот тут погас свет.Не весь сразу.Сначала моргнул верхний ряд мониторов. Потом лампа над дверью издала тонкий щелчок. Потом где-то в глубине магазина глухо вздохнула вентиляция.И наступила темнота.На секунду полная.Потом включилось аварийное освещение — тусклое, красноватое, делающее стены похожими на внутренности старого корабля.— Да чтоб тебя, — сказал Гена.— Содержательно, — отозвалась Лада.— Щиток?— Пойдём.Они вышли из комнаты охраны. Магазин в аварийном свете выглядел странно. Стеллажи тянулись длинными рядами, тени лежали между ними густо, холодильники перестали гудеть, и от этой тишины стало неуютно. За окнами метель билась в стекло так, будто пыталась попасть внутрь и купить что-нибудь по скидке.Гена достал фонарь.— Я к щитовой.— Я проверю морозилки. Если питание не вернётся, у нас завтра будет не магазин, а братская могила пельменей.— Одна не ходи.— Гена, мне сорок девять, я пережила три переоценки перед Новым годом и инвентаризацию без сканера. Темнота меня уже не впечатляет.Но всё-таки взяла второй фонарь.Она пошла к складской зоне.Шаги звучали слишком громко. Резиновые подошвы шуршали по плитке. Где-то капала вода. В темноте магазин пах сильнее: сырым картоном, металлом, заморозкой, хлебом, пылью, апельсиновой кожурой из мусорного ведра у кассы.Лада миновала ряды с бытовой химией, потом с крупами, толкнула дверь на склад.Там было холодно.Слишком холодно.Она нахмурилась.Фонарь выхватил из темноты коробки, стеллажи, синюю пластиковую тележку, следы грязной воды на полу.В дальнем углу что-то стукнуло.Лада остановилась.— Гена?Тишина.Стук повторился.Может, дверь. Может, коробка. Может, нервы решили устроить концерт.Она подняла фонарь выше.— Если это ты, Артём, — сказала она громко, — очень советую умереть естественной смертью, а не от моего настроения.Никто не ответил.Она сделала несколько шагов.И увидела, что дверь морозильной камеры приоткрыта.Совсем чуть-чуть.Но достаточно.— Вот же...Она бросилась к двери, схватилась за ручку и потянула.В этот момент за спиной раздался резкий металлический звук.Лада обернул