ло к себе внимания. С утра до вечера. С пафосом. С заламыванием рук. С вопросом «почему я?». Лада не любила тех, кто заламывает руки. У неё от таких сразу чесалась практичность.Жизнь не удалась?Ну, допустим.А картошка сама себя не переберёт.На полке с молочной продукцией снова образовалась дыра. Кто-то из покупателей аккуратно раздвинул дорогие йогурты, вытащил все дешёвые кефиры и, судя по следам на полу, чуть не устроил на этом месте малую молочную катастрофу.Лада подошла, присела, вытащила из нижнего ящика упаковки, начала выставлять.Пальцы работали быстро, привычно. Этикетка вперёд. Сроки ближе к покупателю. Более свежие — назад. Аккуратно, ровно, чтобы начальство не придралось, а люди не устроили археологические раскопки в поисках завтрашнего кефира, как будто именно в нём был спрятан смысл бытия.Рядом остановилась женщина в белой пуховой куртке, вся такая воздушная, тонкая, пахнущая дорогим парфюмом и отчаянной уверенностью, что мир обязан двигаться в сторону её удобства.— Девушка, — сказала она.Лада не повернулась.После сорока пяти обращение «девушка» звучало или как комплимент, или как издевательство. В магазине чаще второе.— Слушаю вас.— А у вас сливки где?— Вон там, второй холодильник, верхняя полка.— А почему не здесь?Лада медленно поставила последнюю бутылку кефира, выпрямилась и посмотрела на покупательницу.— Потому что здесь кефир.Женщина моргнула.— Я вижу.— Уже хорошо. Значит, первый этап поиска прошёл успешно.Рита за кассой подозрительно закашлялась.Покупательница прищурилась, но спорить не стала. Ушла к сливкам, оскорблённо шурша пуховиком.Лада проводила её взглядом и вздохнула.Люди в супермаркете делились на несколько вечных категорий. Первые приходили купить продукты. Эти были почти святые. Вторые приходили поговорить, потому что дома их никто не слушал. Третьи приходили доказать, что они главные, даже если их власть распространялась только на пакет гречки и несчастную кассиршу. Четвёртые приходили в магазин как на войну: с купонами, списками, подозрениями и взглядом полководца, готового взять штурмом скидку на куриные бёдра.А ещё были те, кто улыбался слишком сладко.Лада их не любила больше всех.Скандалиста видно сразу. Он громкий, красный, дышит как чайник перед свистком. С таким легко: дай ему пар выпустить, зафиксируй факт, позови охрану, если начнёт махать руками.А вот сладкая улыбка — это всегда крючок.Сладко улыбаются те, кто собирается переложить на тебя чужую вину.Сладко улыбаются те, кто хочет пройти без очереди.Сладко улыбаются те, кто сейчас скажет: «Я вас очень прошу, войдите в положение», — и через две минуты окажется, что в положение должна войти только ты, желательно целиком, с головой и за свой счёт.За двадцать пять лет в торговле Лада научилась видеть людей почти по походке.Вот мужчина в дорогой дублёнке — будет ругаться из-за цены, хотя деньги у него есть. Ему не цена важна, ему победа нужна. Вот бабушка с сетчатой сумкой — будет долго считать монеты, извиняться, а потом купит только самое нужное. Вот парень в наушниках — забудет пробить шоколадку, но не из злого умысла, а потому что в голове у него музыка и пустота. Вот мать с двумя детьми — устала так, что если ей сейчас сказать доброе слово, она может заплакать прямо у полки с макаронами.Лада понимала людей.Не потому что была психологом.Психологи за это деньги брали и сидели в креслах.Лада стояла на ногах по двенадцать часов, слушала чужие претензии, видела чужую жадность, усталость, страх, одиночество и семейные войны, разыгранные между стеллажом с крупами и морозильником с пельменями.Магазин вообще был прекрасным местом для изучения человеческой природы.Если кто-то хотел узнать, какой мужчина будет в браке, достаточно было посмотреть, как он разговаривает с кассиршей.Если женщина хотела понять, любит ли её жених, достаточно было отправить его за прокладками и курицей по акции.Если пожилая мать хотела проверить, вырос ли сын, надо было поставить его перед выбором между её любимым творогом и просьбой жены купить смесь ребёнку.Лада видела всё.И давно сделала вывод: цивилизация держится не на парламентах, законах и громких речах, а на тех, кто вовремя заказывает хлеб, проверяет срок годности молока и не даёт людям передраться из-за последней упаковки сахара.— Лада Сергеевна! — позвал охранник Гена от входа. — Там опять дед с рыбой!Лада закрыла глаза.— Господи, только не сегодня.— Сегодня, — мрачно подтвердил Гена.Дед с рыбой был не дед, а явление природы.Невысокий, жилистый, в старой шапке и с вечным запахом моря, он появлялся в магазине примерно раз в неделю и пытался доказать, что замороженная скумбрия «неправильно лежит», селёдка «не так солится», а молодёжь «вообще не понимает, что такое нормальная рыба». Последнее он говорил с таким трагизмом, будто речь шла о падении империи.Лада пошла к рыбному отделу.Дед уже стоял у витрины, опершись руками о тележку, и смотрел на филе трески как прокурор на рецидивиста.— Ну? — спросила Лада.— Это что?— Треска.— Я вижу, что не оленина.— Тогда мы уже на полпути к взаимопониманию.Дед ткнул пальцем в упаковку.— Сухая будет.— Не будет, если не жарить её до состояния подошвы.— А ты откуда знаешь?— Бабушка научила.Дед прищурился.— Какая бабушка?— Моя. У неё рыба даже после заморозки была как свежая. Главное — не издеваться над продуктом.Дед задумался. Это было уже почти признание.— А солить умеешь?— Умею.— Коптить?— Умею.— Врёшь.— Дед, я работаю в магазине, а не в предвыборном штабе. Мне врать без необходимости неинтересно.Он хмыкнул.— А мясо вялить?Лада усмехнулась.— Если правильно посолить, выдержать, потом сушить на холодном воздухе без сырости, да ещё дымом слегка пройтись — можно и ногу сохранить. Только не в квартире, конечно, а то соседи вынесут тебя раньше мяса.Дед впервые за всё время улыбнулся. Криво, но по-настоящему.— Твоя бабка знала дело.— Моя бабка знала всё. Особенно как заставить внучку летом чистить ведро смородины под разговоры о том, что зимой спасибо скажешь.— Сказала?Лада посмотрела на витрину, на белые куски рыбы под прозрачной плёнкой, и в памяти вдруг всплыл совсем другой холод. Не магазинный. Настоящий.Дачная кухня. Старая эмалированная миска. Руки бабушки — тонкие, жилистые, пахнущие укропом, дымом, тестом и мылом. На столе банки, крышки, полотенце в мелких петухах. За окном августовский вечер, комары бьются в сетку, дед ворчит во дворе возле коптильни, а бабушка говорит:«Запоминай, Ладушка. В жизни лишних умений нет. Сегодня ты смеёшься, а завтра пригодится».Лада тогда смеялась.Конечно, смеялась.Ей было шестнадцать. В шестнадцать кажется, что банки с огурцами — это прошлый век, бабушкины советы — шум на заднем фоне, а жизнь впереди будет большой, яркой и уж точно без необходимости знать, сколько соли класть на килограмм капусты.Потом жизнь выросла.Яркость оказалась спорной.А бабушкины советы внезапно стали единственным, что в трудные годы помогало не сойти с ума.— Сказала, — ответила Лада наконец. — Много раз.Дед кивнул, взял две упаковки трески и покатил тележку дальше, будто между ними только что состоялся важный договор.Лада вернулась к работе.День тянулся, как жвачка на подошве. На улице темнело рано; зимой город после трёх часов дня начинал выглядеть так, будто солнце уехало в отпуск и оставило вместо себя тусклую серую тряпку. Через большие окна у касс было видно, как машины ползут по снежной каше, как люди кутаются в шарфы, как ветер бросает снег под фонари и кружит его белой пылью.В магазине пахло хлебом, мокрой одеждой, кофе из автомата, апельсинами и усталостью.Лада любила запах хлебного отдела.Это была её слабость.Горячий хлеб мог примирить её почти с чем угодно: с хамством покупателей, с идиотскими распоряжениями начальства, с вечным «а почему у вас так дорого?», будто она лично по ночам накручивала цены, сидя на мешке сахара в короне.В подсобке зазвонил телефон.— Лада Сергеевна! — крикнула Рита. — Заведующая!— Конечно, — сказала Лада. — Кто же ещё может украсить вечер.Она прошла в маленький кабинет, где стоял старый компьютер, пахло пылью, бумагой и растворимым кофе, а на стене висел мотивационный плакат: «Команда — это сила!»Кто повесил плакат, никто не знал.Силы он не прибавлял.— Да, Марина Павловна, — сказала Лада в трубку.— Воронец, у нас завтра проверка.Лада посмотрела на потолок.— У нас каждый вторник или проверка, или предвестие апокалипсиса. Иногда совпадает.— Не язви.— Я экономлю время. Если молчать, придётся плакать.— Нужно сегодня после закрытия пройти склад, списания, морозилку и витрины. И ещё отчёт по просрочке.— Сегодня?— А когда?Лада посмотрела на часы. До конца смены оставалось два часа, коленка ныла, спина напоминала о себе так выразительно, будто писала завещание.— Конечно, — сказала она ровно. — Почему бы не сегодня. Ночь длинная, жизнь короткая.— Вот именно, не драматизируй. И проверь камеры по вчерашнему сыру. Там опять недостача.— Сыр дорогой?— Очень.— Значит, искать надо не голодного студента, а кого-то с претензией на вкус.— Воронец!— Проверю.Она положила трубку.Постояла секунду.Потом тихо сказала:— Команда — это сила. Особенно когда команда ушла домой, а сила осталась на складе одна.Телефон в кармане завибрировал.Сообщение от племянницы.«Тётя Лада, ты завтра придёшь? Мама сказала, у тебя выходной. Я пирог хочу тот, с яблоками и корицей».Лада улыбнулась.Племяннице было семнадцать, и она жила в том возрасте, когда мир одновременно ужасен, прекрасен и категорически не понимает её тонкую душу. При этом пирог с яблоками и корицей тонкая душа понимала отлично.Лада набрала:«Если меня сегодня не добьёт инвентаризация, приду. Пирог будет. Но яблоки чистишь ты».Ответ пришёл почти сразу:«Шантаж».Лада написала:«Воспитательный процесс».Племянница прислала смеющийся смайлик и сердечко.Лада убрала телефон.Семьи у неё своей не было.То есть формально была сестра, племянница, двоюродные родственники, звонки по праздникам, фотографии в мессенджерах и редкие встречи за столом, где кто-то обязательно спрашивал: «А ты так и одна?» — с выражением лица, будто одиночество было заразной болезнью, причём явно запущенной.Лада обычно отвечала:—