.Дед ткнул пальцем в упаковку.— Сухая будет.— Не будет, если не жарить её до состояния подошвы.— А ты откуда знаешь?— Бабушка научила.Дед прищурился.— Какая бабушка?— Моя. У неё рыба даже после заморозки была как свежая. Главное — не издеваться над продуктом.Дед задумался. Это было уже почти признание.— А солить умеешь?— Умею.— Коптить?— Умею.— Врёшь.— Дед, я работаю в магазине, а не в предвыборном штабе. Мне врать без необходимости неинтересно.Он хмыкнул.— А мясо вялить?Лада усмехнулась.— Если правильно посолить, выдержать, потом сушить на холодном воздухе без сырости, да ещё дымом слегка пройтись — можно и ногу сохранить. Только не в квартире, конечно, а то соседи вынесут тебя раньше мяса.Дед впервые за всё время улыбнулся. Криво, но по-настоящему.— Твоя бабка знала дело.— Моя бабка знала всё. Особенно как заставить внучку летом чистить ведро смородины под разговоры о том, что зимой спасибо скажешь.— Сказала?Лада посмотрела на витрину, на белые куски рыбы под прозрачной плёнкой, и в памяти вдруг всплыл совсем другой холод. Не магазинный. Настоящий.Дачная кухня. Старая эмалированная миска. Руки бабушки — тонкие, жилистые, пахнущие укропом, дымом, тестом и мылом. На столе банки, крышки, полотенце в мелких петухах. За окном августовский вечер, комары бьются в сетку, дед ворчит во дворе возле коптильни, а бабушка говорит:«Запоминай, Ладушка. В жизни лишних умений нет. Сегодня ты смеёшься, а завтра пригодится».Лада тогда смеялась.Конечно, смеялась.Ей было шестнадцать. В шестнадцать кажется, что банки с огурцами — это прошлый век, бабушкины советы — шум на заднем фоне, а жизнь впереди будет большой, яркой и уж точно без необходимости знать, сколько соли класть на килограмм капусты.Потом жизнь выросла.Яркость оказалась спорной.А бабушкины советы внезапно стали единственным, что в трудные годы помогало не сойти с ума.— Сказала, — ответила Лада наконец. — Много раз.Дед кивнул, взял две упаковки трески и покатил тележку дальше, будто между ними только что состоялся важный договор.Лада вернулась к работе.День тянулся, как жвачка на подошве. На улице темнело рано; зимой город после трёх часов дня начинал выглядеть так, будто солнце уехало в отпуск и оставило вместо себя тусклую серую тряпку. Через большие окна у касс было видно, как машины ползут по снежной каше, как люди кутаются в шарфы, как ветер бросает снег под фонари и кружит его белой пылью.В магазине пахло хлебом, мокрой одеждой, кофе из автомата, апельсинами и усталостью.Лада любила запах хлебного отдела.Это была её слабость.Горячий хлеб мог примирить её почти с чем угодно: с хамством покупателей, с идиотскими распоряжениями начальства, с вечным «а почему у вас так дорого?», будто она лично по ночам накручивала цены, сидя на мешке сахара в короне.В подсобке зазвонил телефон.— Лада Сергеевна! — крикнула Рита. — Заведующая!— Конечно, — сказала Лада. — Кто же ещё может украсить вечер.Она прошла в маленький кабинет, где стоял старый компьютер, пахло пылью, бумагой и растворимым кофе, а на стене висел мотивационный плакат: «Команда — это сила!»Кто повесил плакат, никто не знал.Силы он не прибавлял.— Да, Марина Павловна, — сказала Лада в трубку.— Воронец, у нас завтра проверка.Лада посмотрела на потолок.— У нас каждый вторник или проверка, или предвестие апокалипсиса. Иногда совпадает.— Не язви.— Я экономлю время. Если молчать, придётся плакать.— Нужно сегодня после закрытия пройти склад, списания, морозилку и витрины. И ещё отчёт по просрочке.— Сегодня?— А когда?Лада посмотрела на часы. До конца смены оставалось два часа, коленка ныла, спина напоминала о себе так выразительно, будто писала завещание.— Конечно, — сказала она ровно. — Почему бы не сегодня. Ночь длинная, жизнь короткая.— Вот именно, не драматизируй. И проверь камеры по вчерашнему сыру. Там опять недостача.— Сыр дорогой?— Очень.— Значит, искать надо не голодного студента, а кого-то с претензией на вкус.— Воронец!— Проверю.Она положила трубку.Постояла секунду.Потом тихо сказала:— Команда — это сила. Особенно когда команда ушла домой, а сила осталась на складе одна.Телефон в кармане завибрировал.Сообщение от племянницы.«Тётя Лада, ты завтра придёшь? Мама сказала, у тебя выходной. Я пирог хочу тот, с яблоками и корицей».Лада улыбнулась.Племяннице было семнадцать, и она жила в том возрасте, когда мир одновременно ужасен, прекрасен и категорически не понимает её тонкую душу. При этом пирог с яблоками и корицей тонкая душа понимала отлично.Лада набрала:«Если меня сегодня не добьёт инвентаризация, приду. Пирог будет. Но яблоки чистишь ты».Ответ пришёл почти сразу:«Шантаж».Лада написала:«Воспитательный процесс».Племянница прислала смеющийся смайлик и сердечко.Лада убрала телефон.Семьи у неё своей не было.То есть формально была сестра, племянница, двоюродные родственники, звонки по праздникам, фотографии в мессенджерах и редкие встречи за столом, где кто-то обязательно спрашивал: «А ты так и одна?» — с выражением лица, будто одиночество было заразной болезнью, причём явно запущенной.Лада обычно отвечала:— Не одна. У меня кот соседский иногда приходит.— Но это же не семья.— Зато не храпит и не требует ужин.Были в её жизни мужчины. Не то чтобы много, но достаточно, чтобы перестать романтизировать чужие носки под кроватью и фразы «я не готов к серьёзному» от людей, которые были готовы к кредиту на машину, рыбалке на три дня и покупке телевизора размером со стену.Один почти стал мужем.Почти — замечательное слово. В нём помещается и любовь, и надежда, и чемодан, собранный после того, как выяснилось, что взрослый мужчина может быть взрослым только в паспорте.Лада не жалела.Иногда ей было одиноко, да.Вечерами, когда снег бил в окна, телевизор бормотал что-то про политику, чай остывал, а квартира казалась слишком тихой.Но одиночество, если его не кормить жалостью, становилось терпимым.Она привыкла.К работе.К маленькой кухне.К старым рецептам.К банкам с вареньем, которые всё равно закатывала каждое лето, хотя могла купить любое в магазине.К тому, что жизнь не обязана быть красивой, чтобы в ней было за что держаться.После закрытия магазин изменился.Ушла суета. Погасла часть света. Стеллажи вытянулись длинными тенями, холодильники гудели громче, чем днём, где-то в глубине щёлкала система вентиляции. За окнами метель стала гуще; парковка почти опустела, только фонари стояли в белом мареве, как усталые часовые.Рита ушла последней из кассиров.— Лада Сергеевна, может, я останусь помочь?Лада посмотрела на девчонку. Тонкая, бледная, под глазами круги. Учится заочно, работает, мать болеет, дома младший брат.— Иди.— Но вы одна...— Я не одна. Со мной списание, морозилка и врождённое упрямство.— Может, правда?— Рита, марш домой. Завтра на смену с живым лицом. Мёртвые кассиры плохо влияют на продажи.Рита улыбнулась, натянула шапку и убежала в снег.Гена охранник тоже остался, но у него была своя территория — вход, камеры, обход. Иногда он заглядывал на склад и спрашивал, жива ли Лада.— Пока да, — отвечала она. — Но это не точно.Склад встретил её запахом картона, холода, пластика и специй из повреждённой коробки с приправами. Лада включила дополнительный свет. Лампа мигнула, подумала и всё-таки решила работать. Молодец. Хоть кто-то в этом здании проявлял ответственность.Она взяла планшет, старую папку с накладными, ручку, которая писала только под определённым углом, и начала обход.Мука. Сахар. Крупы. Консервы. Масло. Чай. Макароны.Цифры должны были сходиться.Цифры не сходились.Лада не удивилась.В супермаркете цифры сходились только в отчётах, которые начальство показывало начальству повыше. В реальности всегда что-то падало, билось, портилось, терялось, пересчитывалось, списывалось и таинственно исчезало в направлении чьей-то сумки.Она открыла коробку с консервами, проверила количество, отметила. Потом ещё одну. Потом присела у нижней полки, вытащила пачку гречки, нахмурилась.— Так, — сказала она в пустоту. — А вот это уже интересно.Партия была новая, но несколько упаковок вздулись. Не сильно, но достаточно, чтобы внимательный человек заметил. Влажность? Проблемы при хранении? Мороз? Или кто-то поставил рядом не то?Она поднялась, проверила заднюю стену.Из щели тянуло холодом.— Прелестно. У нас склад дышит. Осталось научить его платить аренду.Она поставила отметку, сфотографировала, отправила сообщение заведующей. Ответа не ждала. Марина Павловна отвечала быстро только на хорошие новости и на сообщения от начальства. Всё остальное могло подождать до утра, когда виноватого уже назначат.Лада достала из кармана леденец, развернула, положила в рот. Мятный вкус ударил по языку, немного разогнал сонливость.В такие ночные проверки она часто вспоминала бабушку.Наверное, потому что склад с продуктами в чём-то напоминал ту старую кладовку в деревне: полки, банки, мешки, запах круп, сухих трав, соли, яблок, деревянных ящиков. Только там всё было живое, домашнее, правильное. Каждая банка знала своё место. Каждая крышка была проверена. Каждая тряпочка выварена. Ничего не пропадало.Бабушка говорила:«Хозяйство, Ладушка, начинается не с денег. С головы. Если в голове порядок, и в кладовке порядок. А если в голове сквозняк, то хоть сундук золота дай — всё сгниёт».Лада тогда фыркала.Теперь думала, что бабушка могла бы руководить любой торговой сетью лучше половины людей в офисах.Она умела делать тушёнку так, что мясо стояло годами и не портилось. Солила капусту без весов, «на руку», и всегда попадала. Коптила рыбу на ольховой щепе, сушила грибы на чердаке, яблоки резала тонкими дольками, груши вялила, варенье варила не приторное, а густое, янтарное, с кислинкой.А пирог с яблоками и корицей...Лада остановилась у стеллажа с мукой и вдруг улыбнулась.Тонкое тесто, масло, щепотка соли, яблоки кисло-сладкие, корица не магазинной пылью, а настоящая, тёплая, горьковатая. Сверху немного сахара, чтобы корочка схватилась. И духовку не открывать каждые пять минут, как делала сестра, потому что «ну я же только посмотрю».Бабушка тогда шлёпала её по руке полотенцем:«Не суй нос, где тепло держится».Хорошее правило.Вообще для жизни тоже подходило.Лада закончила с с