Селма сидела у кассы и готовила чистые листы для учёта. После исчезновения и возвращения денег она стала относиться к записям почти священно. Каждый лист выравнивала по краю, каждую строчку проверяла, а когда перо оставляло кляксу, вздыхала так, словно это личное оскорбление порядку.

Марта каждые пятнадцать минут проверяла расписание.

Строка не менялась.

«Ожидание продлить до рассвета».

Под утро, когда глаза начали слипаться даже у Агаты, станция стала теплее.

Я заметила это не сразу. Сначала подумала, что просто набегалась между буфетом, кассой, платформой и залом. Потом увидела, как иней на окнах отступает от стекла тонкими кружевными краями. Ведро под протечкой больше не звенело: вода над ним замерла в потолочной трещине, словно станция временно решила не позориться перед гостями… Печь в зале, та самая упрямая, которая раньше дымила куда угодно, только не туда, куда надо, вдруг заработала ровно.

Агата заметила тоже.

— Вот можешь же, старая вредина, — сказала она печи. — А я с тобой сколько лет воюю.

Печь ответила коротким довольным треском.

— Не зазнавайся. До приличия тебе ещё три корзины дров и извинение.

Я пошла к двери, где уже светлело небо.

Остен стоял на первой платформе. Снег за ночь почти прекратился, только редкие хлопья кружились в воздухе, опускаясь на тёмные доски. Фонари вдоль пути горели вполсилы, как перед рассветом. На линии рельсов лежал слабый серебристый отсвет. Не от солнца — солнце ещё не поднялось. От пути.

— Что с платформами? — спросила я, подходя.

Остен обернулся.

Он выглядел усталым. Не так, как люди после бессонной ночи, когда хочется зевнуть и найти любую стену, чтобы к ней прислониться. Его усталость была глубже, давней, и эта ночь только подняла её на поверхность. Но голос оставался ровным.

— Первая готова. Вторая нестабильна, я бы не подпускал к ней людей. Третья не появилась.

— Значит, первая.

— Если состав придёт по обычному пути.

— А если нет?

— Тогда всё равно встречать будем отсюда. Больше нам неоткуда.

Я встала рядом, глядя на рельсы.

— Вы думаете, это Эрик?

Он долго молчал.

Я уже решила, что он не ответит, когда Остен сказал:

— Я думаю, что три года назад я не успел.

Слова были почти беззвучными, но я услышала.

— Куда?

— Поверить ему.

Я не стала спрашивать сразу. Научилась уже: с Остеном прямые вопросы иногда закрывали дверь быстрее, чем грубость.

Он сам продолжил:

— Эрик писал, что северный путь не мёртв. Что станция не проклята, а заблокирована. Что люди исчезают не из-за неё, а через неё. Я решил, что он видит заговор там, где есть разруха, недисциплинированность и старые сбои. Мы поссорились. Он уехал проверять рейс один.

Ветер поднял край моей шали. Я придержала его рукой.

— Вы не могли знать.

— Мог. Я просто считал себя старше, опытнее и умнее.

Горькая усмешка не коснулась его губ, но прозвучала в голосе.

— Это распространённая беда старших, — сказала я.

Остен повернул ко мне лицо.

— У вас есть младшие?

Вопрос застал меня врасплох.

У Таисии Рель не было младших братьев. Не было и старших. Были соседи, работа, счета, книги, пустая квартира и привычка справляться самой. У Наяры Локс — я не знала. Вдруг у неё где-то был брат? Сестра? Родня, которая ненавидит её или ждёт?

Опасный вопрос. Слишком простой на вид.

— Не помню, — сказала я честно.

Лицо Остена стало внимательнее.

— Вы часто отвечаете так, когда не хотите лгать.

— А вы часто замечаете лишнее.

— Это не лишнее.

— Для расследования?

— Для доверия.

От этого слова морозный воздух на платформе вдруг стал острее.

Доверие.

Я могла бы отшутиться. Сказать, что доверие у нас хранится рядом с выручкой: заперто, пропадает, требует отдельной книги. Но не сказала. Потому что он произнёс это без нажима. И потому что за стеной станции люди готовили зал к рейсу, которого никто не должен был ждать. В такие минуты шутки работают хуже, чем молчание.

— Я правда многого не помню, — сказала я. — Иногда мне кажется, что вокруг все знают Наяру лучше меня. Даже те, кто её ненавидит.

Остен смотрел не на меня, а на путь.

— А вы хотите знать?

— Должна.

— Это не одно и то же.

Нет. Не одно.

Хотела ли я знать, какой была женщина, чьё тело носила? Какие решения принимала, кого обижала, кого пыталась спасти, что писала в письмах, почему её боялись и почему станция всё-таки открывала мне двери? Хотела. Боялась. Оба ответа были правдой.

— Хочу, — сказала я. — Но не уверена, что готова.

Он кивнул так, словно это был самый разумный ответ из возможных.