— Иногда платят напрямую проводникам. Иногда оставляют у Пахома. Иногда Агата записывает за еду. Иногда никто никому не платит, потому что рейс приходит не тогда, когда надо, и пассажиры считают, что станция сама виновата.

Деньги, которые не проходят через кассу, — это не станция. Это базар в плохую погоду.

Я протянула руку.

— Дайте ключ.

Селма прижала его к груди.

— Он мне выдан.

— И я записала, что он у вас. Теперь мне нужно проверить замок.

— Вы опять решите, что кто-то украл?

— Я решу, что дверь закрыта. Пока только это.

Она нехотя вложила ключ в мою ладонь.

Металл был холодным и липким от её пальцев. Я вставила ключ сама. Замок сопротивлялся, но не как обычный заржавевший механизм. Он словно прислушивался. Я почувствовала под пальцами мелкую дрожь, будто где-то внутри двери перебирают крошечные колёса.

— Наяра Локс, назначенная хозяйка станции, — сказала я.

В зале кто-то фыркнул.

Замок щёлкнул.

Кассовая дверь приоткрылась.

Тишина стала густой. Даже печь в буфете перестала бухтеть.

Селма побледнела.

— Я три недели пыталась.

— Возможно, ей нужен был новый приказ, — сказала Марта.

Или не новый. Возможно, станции нужен был человек, который назовёт себя хозяйкой и не дрогнет на последнем слове. Я подумала об этом и сразу почувствовала на себе невидимое внимание стен.

Касса оказалась тесной, пыльной комнаткой с высоким табуретом, решётчатым окном и массивной книгой на столе. Та самая кассовая книга. Обложка потрескалась, углы стянуты медью, на замке — крошечное крылатое колесо.

— Она пустая, — сказала Селма за спиной.

Я открыла.

Страницы были чистыми.

Пахли сухой бумагой, пылью и чем-то металлическим. Я провела ладонью над листом, не касаясь. Ничего. Перевернула страницу. Чисто. Ещё одну. То же самое.

— Кто последний вносил записи?

Селма облизнула губы.

— Смотритель.

— Имя.

Она взглянула на Злату Корень, вдову, которая стояла у двери зала и не входила в кассу.

— Борей Корень, — сказала Злата сама. — Мой муж.

Имя легло в зал тяжело.

— Когда он исчез? — спросила я осторожно.

— Не исчез, — ответила Злата. — Ушёл проверять третью платформу и не вернулся. Исчезают те, кто был здесь. А Борей пошёл туда, куда станция его позвала.

Марта опустила глаза. Тимон снял шапку. Агата в буфете громче, чем нужно, стукнула кочергой.

Я поняла: это не просто служебный факт. Это рана станции. И если полезу в неё грубо, люди закроются окончательно.

— Мы вернёмся к этому, — сказала я. — Не сейчас. Сейчас мне нужно открыть книгу.

— Её не открыть, — устало сказала Селма. — Она открывается, но не показывает.

Я посмотрела на пустую страницу.

В моей прежней жизни я не была ни бухгалтером, ни управляющей вокзалом, ни героиней с врождённой магией. Я умела другое: замечать, когда люди не договаривают; считать деньги так, чтобы хватило до конца месяца; чинить бытовые мелочи без инструкции, потому что вызвать мастера дорого; и начинать с очевидного, когда всё вокруг притворяется загадочным.

— Принесите чернила, — сказала я.

Селма удивилась.

— Зачем?

— Раз книга не показывает старые записи, сделаем новую.

— В ней нельзя писать поверх.

— Мы ещё не пробовали.

Чернила нашлись у Марты. Перо — у Селмы. Я обмакнула кончик, открыла первую страницу и написала вверху:

«День первый. Назначенная хозяйка Наяра Локс прибыла на Последнюю станцию».

Чернила впитались.

Не исчезли.

Тогда ниже я добавила:

«Касса открыта в присутствии Селмы, Марты Сквозняк, Тимона Клеша, Агаты Вьюн, Пахома Сверча, Златы Корень».

Перо шло по бумаге туго, словно книга сопротивлялась каждому слову, но строка осталась.

А потом под моей записью проступила другая. Серая. Тонкая. Не моим почерком.

«Принято».

Селма ахнула.

Я сидела неподвижно, держа перо над страницей, и впервые почувствовала не страх перед станцией, а странное родство. Не тёплое, нет. Скорее осторожное. Как с упрямым животным, которое не даёт погладить себя, но уже не бросается.

— Значит, так, — сказала я. — С этого момента все доходы и долги записываются сюда. Если книга не показывает прошлое, заставим её принять настоящее.

— Вы думаете, это поможет? — спросила Злата.

— Не знаю. Но чистая страница — лучше, чем пустая ложь.

Злата ничего не ответила, но в её лице что-то дрогнуло.