Список плохого рос быстро. Печи, крыша, долги, спорящие доски, пустая кассовая книга, неясная багажная линия, исчезнувший смотритель, враждебный посёлок, неоплаченные поставки, разбитое окно в буфете, потерянная печать станции, закрытая комната под часами, где «пахнет грозой», хотя гроз на севере зимой не бывает.

Чем больше я записывала, тем сильнее понимала: Крамм отправил меня не управлять станцией. Он отправил меня тонуть в куче старых проблем, где каждая сама по себе могла погубить месяц, а все вместе — человека.

Но вместе с ужасом появлялось другое чувство.

Я впервые за день держала в руках не чужую вину, а список задач. У задач есть неприятное свойство: они пугают, пока висят туманом. Когда записываешь их по пунктам, они всё ещё огромные, но уже имеют края. А за края можно ухватиться.

— Первое, что сделаем по прибытии, — сказала я, перечитывая лист, — соберём ключи.

Тимон приподнял брови.

— У кого?

— У всех. Касса, багажная, комнаты, склады, печи, выходы, платформы, кабинет смотрителя. Кто чем пользовался, тот принесёт и объяснит. Если ключа нет — записываем, когда потерян и кто видел последним.

— Народ вас за это полюбит, — сухо сказала Агата.

— Мне не любовь нужна. Мне нужен список того, чем я вообще управляю.

Марта кивнула первой.

— Разумно.

Одно это слово от неё прозвучало сильнее похвалы.

— Второе, — продолжила я, — проверим комнаты. Не все сразу, хотя бы главный зал, кассу, буфет, багажную, кабинет смотрителя и то, что служащие считают опасным.

— Вы оптимистка, — сказал Тимон. — У нас опасным считают всё, кроме Агаты. Агату считают неизбежной.

— И правильно делают, — отрезала та.

— Третье: журнал жалоб.

Агата нахмурилась.

— Зачем вам жалобы? Люди и так орут при каждом удобном случае.

— Крик не документ. Мне нужно понять, что ломается чаще всего, кто кому должен, кого станция обидела, кто врёт, кто просто боится и кому можно поручить работу.

Тимон почесал затылок.

— Вы точно головой ударились?

— Уверена, что да.

— Потому что прежняя Локс на жалобы отвечала печатью «отклонено».

Это кольнуло неожиданно больно. Не меня — я ведь не Наяра. И всё же лицо, имя, её прошлое теперь были на мне. Каждое чужое «прежняя Локс» становилось частью стены, которую придётся разбирать по камню.

— Значит, начнём с чистого журнала, — сказала я. — И с плохого почерка, если перо будет сопротивляться.

Агата впервые коротко усмехнулась.

Марта открыла занавеску и выглянула в коридор.

— Старый семафор через пять минут.

Разговор сразу оборвался.

Я почувствовала перемену раньше, чем увидела. Вагон стал холоднее. Не настолько, чтобы замёрзнуть, но тепло из стен ушло, лампа потускнела, а в стыках деревянных панелей проступил иней. За окном лес редел, открывая белую равнину. Вдали стоял высокий столб — не просто семафор, а тонкая башня с тремя круглыми стеклянными глазами. Один горел зелёным, второй синим, третий не горел вовсе, но казался самым внимательным.

Поезд замедлил ход.

Марта вышла в коридор. Тимон поднялся за ней. Агата забрала пустую кружку и, прежде чем уйти, наклонилась ко мне:

— Когда увидите станцию, не верьте первому впечатлению.

— Почему?

— Первое впечатление всегда хуже правды.

Это была странная попытка утешить. Или предупредить.

Я осталась у окна.

Поезд прошёл мимо семафора. Негорящий глаз башни вдруг вспыхнул белым. На стекле моего окна на миг проступили буквы, нарисованные инеем изнутри.

«Назначенная хозяйка принята к пути».

Я не успела коснуться надписи. Она растаяла, оставив мокрую дорожку.

Папка на коленях раскрылась сама. Лист с отчётом Остена Грая дрогнул, перевернулся, и сверху лёг чистый лист. На нём проступила одна строка:

«До прибытия: двадцать одна минута».

— Спасибо за любезность, — сказала я в пространство. — Можно было ещё погоду написать и уровень враждебности местных.

Лист подумал — я почти уверена, что подумал, — и вывел вторую строку:

«Погода: снег. Враждебность: высокая».

Я закрыла глаза, потом открыла.

Строки остались.

— Ну хоть честная, — прошептала я.

Через двадцать одну минуту поезд начал тормозить.

Сначала за окном показались фонари. Их было мало, и они горели неровно: один ярко, другой едва тлел, третий мигал, словно никак не мог решить, участвует он в освещении или уже уволился. Затем из снежной мглы выступило здание станции.

Я не сразу поняла, насколько оно большое.