Сначала увидела крышу — тёмную, крутую, со сломанным флюгером в виде крылатого колеса. На одном скате снег лежал ровно, на другом зияли прорехи, из которых торчали балки. Потом проявились стены: каменные, серые, с деревянными пристройками, кое-где почерневшими от сырости. Над главным входом висела вывеска. Половина букв погасла, но оставшиеся упрямо держались:

ПОСЛЕД... СТАН...Я

Между «послед» и «стан» ветер гонял снег.

Здание не выглядело мёртвым.

И в этом была главная беда.

Мёртвые дома стоят спокойно. Разваливаются, скрипят, ждут ремонтников или сноса. А Последняя станция казалась обиженной. Она хмурилась пустыми окнами, сутулилась проваленной крышей, прятала тёмные двери под навесом, но при этом следила за поездом. Я не могла объяснить это иначе. Вокзал глядел.

Платформа была занесена снегом. У самого края торчали кривые столбики с цепью, половина цепи лежала на настиле. Первая платформа находилась там, где ей положено. Вторая виднелась чуть дальше, за багажным навесом. А третья...

Я моргнула.

Между второй платформой и тёмным складом на миг проступили фонари. Три штуки. Тонкие, голубоватые. Под ними обозначилась линия перрона, мокрая, блестящая, как после дождя, хотя кругом лежал снег. Затем ветер поднял белую пыль — и третья платформа исчезла. Остались только склад и сугроб у стены.

— Видели? — спросила Марта у меня за спиной.

Я не услышала, как она вошла.

— Да.

— Хорошо.

— Что именно хорошо?

— Что не стали делать вид, что не заметили.

Поезд остановился.

Двери открылись не сразу. Снаружи что-то лязгнуло, заскрипело, потом раздался звук, похожий на недовольный вздох. Вагон выпустил тёплый воздух на мороз, и в купе сразу стало зябко.

— Госпожа Локс, — позвал Тимон из коридора. — Добро пожаловать обратно в место, которое вы благоразумно покинули.

Я взяла папку, шкатулку с письмами, накинула шаль плотнее и вышла.

Холод на Последней станции был другим.

На центральном узле он летел с ветром, колол лицо, забирался под платье. Здесь он поднимался снизу, от досок, от камня, от стен, словно станция за долгие годы накопила его внутри и теперь делилась с каждым прибывшим. Воздух пах снегом, старой сажей, мокрой шерстью, пустыми комнатами и пылью, которую давно никто не тревожил.

На платформе нас встречали люди.

Их было не много: человек пятнадцать. Кто-то в рабочих куртках, кто-то в старых пальто, двое подростков с лопатами, сухой мужчина с фонарём, невысокая женщина с платком, завязанным поверх шапки. Все стояли так, словно пришли не встречать назначенную хозяйку, а убедиться, что беда действительно приехала.

Когда я спустилась на настил, разговоры стихли.

Мой каблук попал в щель между досками. Я едва не оступилась, но удержалась за поручень. Тимон с сундуком за спиной издал звук, очень похожий на сдержанное «вот и началось».

— Наяра Локс, — сказал сухой мужчина с фонарём.

Не приветствие. Проверка.

— Да, — ответила я.

Он поднял фонарь выше. Свет упал на моё лицо, потом на металлическую пластину с именем.

— Пахом Сверч, сторож.

— Сторож чего?

— Когда как.

За моей спиной Тимон кашлянул. Похоже, вопрос я задала слишком честный.

Пахом прищурился.

— Вы не узнаёте станцию?

Вот оно.

Первый камень.

Я могла бы сказать, что узнаю, и тут же провалиться на следующей подробности. Могла бы сослаться на усталость, удар, дорогу. Но Агата была права: слабых здесь обходят. А притворство без знаний — самая хрупкая слабость.

— После сегодняшнего происшествия я многое проверяю заново, — сказала я. — Начнём с простого. Кто из вас числится служащими станции?

Люди переглянулись.

Вопрос сбил их с обвинительной стойки. Ненадолго, но этого хватило.

— Мы все тут служим, когда надо, — буркнул подросток с лопатой.

— Мне нужны имена и обязанности.

— А раньше вам были не нужны, — сказала женщина в платке.

— Раньше станция пришла к тому, что я вижу перед собой. Значит, раньше было недостаточно.

Слова вышли жёстче, чем я хотела, но отступать было поздно. На лицах мелькнуло удивление. Не любовь. Не доверие. Просто трещина в ожидании, что Наяра начнёт приказывать по-старому или оправдываться.

Агата спустилась следом и поставила корзину на платформу.

— Хватит мёрзнуть и показывать характер, — бросила она местным. — Хозяйка хочет имена — называйте. Или потом не жалуйтесь, что вас опять записали не туда.

— А кто нас будет записывать? — спросил кто-то.

Я достала из папки чистые листы.

— Я.

И сразу поняла, что перо осталось в купе.

Тимон заметил мою паузу, покопался в кармане и протянул короткий огрызок карандаша.

— На Последней станции лучше всегда иметь при себе то, чем можно писать, ковырять лёд и отпирать упрямые щеколды.

— Универсальный инструмент?

— Самый надёжный после крепкого слова.