— С фонарями не болтайте, — сказала Агата. — Они после доброго слова садятся на шею.

— Даже фонари?

— Особенно фонари. Дали свет — уже считают себя членами семьи.

Тимон у двери фыркнул, но без прежней лёгкости. Он накинул шапку, проверил карманы и взял с лавки моток тонкой цепи.

— Это зачем?

— Если багаж начнёт разбегаться.

— Он может?

— После вопроса «он может?» на Последней станции обычно выясняется, что может всё.

Я не стала спорить. Просто взяла фонарь крепче и пошла к выходу.

Зал ожидания, который ещё недавно казался пустым и промёрзшим, теперь выглядел настороженным. Фонари на стенах горели ровнее, чем раньше. Кассовая дверь оставалась приоткрытой, и из щели падала полоска света на пол. Журнал жалоб лежал на столе у буфета, подставив первую заполненную страницу. Печь Агаты, несмотря на недавнюю тишину, выдала короткий сердитый хлопок, когда мы проходили мимо.

— Сиди, — бросила ей Агата. — Без тебя справимся.

Мне стало бы смешно, если бы снаружи не нарастал гул.

Главные двери вокзала распахнулись от ветра. Снег ворвался в зал белой пылью, закружился у порога и тут же лёг тонким слоем на доски. За дверями темнела платформа. Фонари вдоль её края горели неровно: один жёлтым, другой синим, третий белесым светом, от которого лица людей казались нарисованными на старой бумаге.

Пахом Сверч уже стоял у наружной стойки с фонарём в руке. На нём был длинный тулуп, а лицо выглядело ещё суше, чем вечером.

— Это вы его вызвали? — спросил он, едва мы вышли.

— Я даже нормальный ужин вызвать не успела, — ответила я. — Не говоря о поездах.

Пахом не оценил.

— При прежнем смотрителе пустые рейсы не приходили.

Злата Корень стояла за ним, закутавшись в платок. Она не должна была быть здесь ночью, но, похоже, новость о рейсе прошла по станции быстрее ветра. Или станция сама позвала тех, кому нужно было видеть.

— При прежнем смотрителе многое было иначе, — сказала Марта.

Злата вздрогнула, но промолчала.

Гул стал ближе. Под ногами дрогнули доски платформы. Где-то в снежной мгле вспыхнул первый огонь — круглый, мутный, словно фонарь поезда смотрел сквозь воду. Потом второй. Потом весь состав проявился из темноты так внезапно, что я невольно сжала ручку фонаря.

Это был один вагон.

Один-единственный.

Без локомотива.

Он катился по первой линии, тяжёлый, тёмный, с матовыми окнами и крышей, занесённой снегом. Колёса вращались без привычного стука; скорее шуршали, как сухие листья по камню. На боку вагона тянулась полоса старой краски, а над дверью висела табличка. Снег облепил её, но, когда вагон остановился напротив нас, буквы сами очистились.

«Багажный. Возврат невостребованного».

— Невостребованного кем? — спросила я.

— Вот это нам и предстоит выяснить, — сказала Марта.

Дверь вагона не открылась.

Вместо этого изнутри раздался стук.

Один раз.

Пауза.

Ещё три.

Потом началось сразу во многих местах: глухие удары, шорох, писк, скрежет замков, недовольное постукивание, скрип ремней. Казалось, вагон набит не вещами, а маленькой сердитой толпой, которую долго держали взаперти и наконец привезли к человеку, с которого можно спросить.

— Открывать? — спросил Пахом.

Все почему-то обратились ко мне.

Прекрасно. Вчера я ещё не знала, что у магического вокзала бывают ночные багажные рейсы, а сегодня уже должна решить, выпускать ли сердитые чемоданы на свободу.

— Если не откроем, он войдёт без дверей, — напомнила я слова Тимона.

— Это не совет был, — проворчал он.

— Поздно. Я уже использовала его как рабочую инструкцию.

Я шагнула ближе к вагону. Страх шёл рядом, но уже не закрывал глаза. Чем больше станция бросала в меня невозможного, тем отчётливее я понимала: паника здесь роскошь. Она занимает обе руки, а мне нужны руки для фонаря, ключей, списков и, если понадобится, для того, чтобы удержать собственный кусачий сундук от плохой компании.

На двери вагона была круглая ручка с выемкой под ключ. На связке, которую мы собрали вечером, подходящего не находилось. Я перебрала три — слишком маленькие, один плоский — не тот, длинный — вовсе отказался входить. Дверь внутри снова стукнула.

— Не торопите, — сказала я ей.

— С дверью тоже нельзя разговаривать? — спросил Тимон у Агаты.

— Можно, если потом не жаловаться, что она отвечает.

Я достала ключ Наяры с зелёным камешком. Тот самый, которым открывала сундук. Замок вагона щёлкнул ещё до того, как металл коснулся выемки.

— О, — сказал Пахом. — Она вас ждала.

— Кто?

— Дверь.