– Мы не стали афишировать то, как сильно сблизились. Разводить эту глупышку оказалось и правда очень прикольно. Хорошо, что Богдан мне предложил. Было весело. Конечно, никто из нас не думал, что она поведется. Настолько сильно. И потом мы уже хотели избавиться от нее, но это оказалось не так-то просто. Уже сами искали повод, причину, думали, как бы довести Эллу посильнее, чтобы она наконец послала все это общение к черту. Но…

Тут Дина вздохнула так, словно сожалела о том, как повернулась ситуация в итоге.

– Она только еще больше втрескалась в Богдана.

– Вранье, – заявляет Гром.

– Ну конечно, – фыркает Дина. – Что еще ты можешь сказать? Так боишься своего папочки. Вдруг он тебя наследства лишит или еще чего.

– Нет-нет, не верю, – хнычет Элла. – Богдан не мог так поступить. Он не такой. Он не мог лгать, не мог обманывать меня. Между нами все было честно. Мы же каждый день общались. Даже после операции. Как только он вышел из комы, он сразу мне написал. Как сейчас помню. Эта дата. И вот сообщения. Это не могла отправлять Дина. Девушка вообще не могла бы такие вещи писать. Богдан, что случилось? Почему ты так со мной?

Операция. Кома.

А это к чему вообще?

Жду, что Гром или Царьков возразят. Богдан же не болел, в больницу не попадал. И зачем ему бы стали делать операцию? Он абсолютно здоров. Наверняка, очередная идиотская проделка Дины.

Кто знает, что еще она там могла выдумать? Что писала этой бедной девчонке?

Вот только Царьков будто не замечает странностей.

– Дай-ка свой телефон, – требует он.

– Ты моей дочке не приказывай, – холодно замечает Петр. – Раскомандовался тут. Ты своего сынка строй. А к чужим детям лезть нечего.

– Да что ты заладил.

– Что надо!

– Очень жаль, что я не занимался воспитанием твоей дочки.

– Чего? – пробормотал Петр севшим голосом, а потом как взревел. – Ты что такое несешь?

– Ты бы сам должен был за ней следить. Где она пропадает, с кем общается. Тогда ничего этого не произошло бы, никто бы ее не одурачил. Но мы оба знаем, Петр, чем ты занят. Или лучше сказать – кем?

– А ну молчи!..

– Ты мне рот не затыкай. Разговорился, смотрю, сегодня. Но в эту игру двое играть могут. У меня на тебя тоже дерьма хватает. Хочешь проверить, чья возьмет?

Повисает натянутая пауза.

– Как ты сказала? – нарушает тишину Царьков. – Всегда вместе с Богданом писали? Без исключений?

– Да, – уверенно подтверждает Дина.

– И вот эти сообщения тоже?

– Все, – говорит девушка. – Без исключения.

– Интересно, как Богдан мог обсуждать с тобой это, если он именно в эти дни был в коме, – ледяным тоном замечает Царьков.

– Нет! – выпаливает Элла. – Он был в коме совсем недолго. Даже одного дня не прошло. Операция оказалась успешной. Он написал мне сразу, как пришел в себя. Скажи, прошу, скажем им наконец правду, Богдан.

Она всхлипывает.

Гром молчит.

– Богдан, – бормочет девушка. – Это было почти после вечеринки. Ты попал в ту ужасную аварию. Потерял управление над байком и… шел сильный дождь.

Теперь меня начинает трясти. Невольно обнимаю себя руками, стараясь унять нервную дрожь.

– Ливень, – продолжает Элла. – Ты случайно съехал с дороги. Врезался. И потом тебя чудом спасли. Ты писал мне, что я была твоим ангелом-хранителем. А потом звонил, говорил, я тебя спасла.

– Богдан оставался в коме несколько дней, – жестко чеканит Царьков. – Он никак не мог тебе написать, девочка. И с этой дрянью он тоже общаться не смог бы. При всем желании.

– Поосторожнее с выражениями, – шипит Дина.

– Рот закрыла.

– Так это что выходит, – закашливается Петр. – Эта девка одна все подстроила? Развела мою дочку? Но… разговоры? Не мужским же голосом она с ней всегда общалась. Это невозможно. Должен быть замешан кто-то еще.

– Последний шанс, Дина.

Опять тишина.

А я понимаю, что меня уже не волнует, как именно Эллу обманули, почему она оказалась настолько доверчивой. Да меня уже ничего не волнует. Кроме…

Дождливый день. Сразу после вечеринки. Видимо, той самой вечеринки, где Богдана и наснимали. А потом так удачно показали мне фото.

Ливень. Да. В тот самый день, когда мы с Богданом расстались, шел жуткий ливень.

Кадры начинают складываться воедино. Один фрагмент за другим.

Гром пропал отовсюду. Не показывался в универе. И тот его тонкий шрам, который сразу бросился мне в глаза.

Авария. Кома. Операция.

Теперь все вставало на свои места. Рядом, в кабинете продолжался разговор. Царьков что-то жестко требовал, будто угрожал. А я не могла ничего толком воспринимать. Эти слова пролетали мимо.

Мои мысли вращались только вокруг Грома.