— Я постоянно на тебя смотрю, а ты не замечаешь.

Застываю с перекисью в руке. Это он сейчас подкатывает? Пока он тут не истек кровью, выливаю перекись на рану. Пусть боль немного его остудит. Даже не морщится.

— Ты мне очень нравишься, Аля…

Алеста

— Каждый день приходишь на перевязку, — строгим тоном, который не очень действовал на бойца.

— Да хоть каждый час, — нагловато. Вот вроде улыбается, а мне от его взгляда и подкатов очень неуютно.

— Каждый час не надо, перевязочного материала не напасемся, — своим тоном даю понять, что он свободен. Отхожу от Лиса, а он перехватывает меня за руку. Ничего грубого, а во мне все протестует.

— Так, пока тебе не пришлось перевязывать голову, убери руки, — я рассержена, он это понимает. Улыбка становится привычной: открытая, простая. Нет в ней нагловатых нот, но осадок все равно остается даже после того, как Лис убирает руки и покидает блиндаж.

Теперь предупреждение Ярослава воспринимается по-другому. Начинаю присматриваться к ребятам, действительно ли я притягиваю их внимание? Получается, что я многого просто не замечала. Или это здесь, на передовой, все по-другому?

Лешку нахожу на краю лагеря. В руках небольшая штыковая лопата, которой он бодро орудует в окопе. Так ему и надо, болтуну! Он копает не один, ребята не из нашего отряда, а то бы я позлорадствовала вслух. Знаю, что здесь, на передовой, без этого никак, и кто-то должен этим заниматься, но злость на Леху не проходит. Пока я думаю, как его наказать, судьба берет эту миссию на себя. Выбросив из ямы немаленький такой булыжник, Лешка наклоняется, камень скатывается тихонько вниз и точнехонько прилетает ему на голову. Каска спасает, но добрый отборный мат льется из уст Лешки, как из рога изобилия. Ребята ржут, никто не кидается его спасть, этого и не нужно. Взбираюсь на насыпь, Леха меня замечает, перестает ругаться.

— Это тебе за то, что обломал мне купание в озере! — пригнувшись, негромко произношу. — Будешь болтать глупости, сама стукну тебя по голове, чтобы думал, прежде чем рот открывать, — договорив, поднимаюсь и ухожу. Если друзья-товарищи подставляют на каждом шагу, то чего ждать от других?

— Аль, ты чего? — летит мне в спину. Не отвечаю. Выговорилась, стало легче, но я его еще не простила.

— Классная краля…

— Задница, как орех…

Лучше сделать вид, что я этого не слышала. Любой мой выпад их только раззадорит.

— Рты закрыли, пока я вас лопатой не уложил! — такого голоса у Лешки никогда раньше не слышала. С шагу сбилась от неожиданности. Ладно, чуточку прощен.

— Алька, ну ты чего? — догоняет меня, хватает за локоть, разворачивает лицом к себе.

— Леш, я все сказала.

— Не понимаю, что я сделал?

— Все ты понимаешь. Зачем меня перед командиром легкодоступной девицей выставляешь? То про трусы мои во всеуслышание вещаешь, то…

— Так это ради прикола, поржать, — перебивает меня.

— К чему ты сказал, что мы на озере вдвоем поплаваем? К чему предложил Багирову на стреме постоять?

— Так я… — растирая ушибленное место.

— Не хочу слушать оправдания! Иди лучше к шишке камень холодный приложи.

— Аль… Ну послушай…

— Жаров, я тебе что приказал делать? — словно из-под земли вырастает майор. Слышал ли он наш разговор? Если слышал, то к лучшему.

— Я получил ранение, наш медик свидетель, — не тушуется Лешка.

Багиров одним взглядом дает понять, что он не намерен шутить.

— Потом поговорим, — бросает Леха, разворачивается и уходит. Майор идет за ним.

Небо Сирии окрашивает яркий закат. День как-то быстро закончился. Скоро начнет темнеть. Что принесет нам первая ночь на передовой? Скоро будем ужинать. Несколько бойцов кашеварят на выложенной из блоков кухне. Если завтра будет тихо, попрошусь в помощницы.

Спускаюсь в блиндаж, забираю свои бутылки, которые мне нужно поскорее вернуть, моим коллегам они тоже понадобятся.