— Часть денег оставьте на нужды гостевого дома. И закупите провизии: муки, крупы, консервов. На чёрный день. А остальное спрячем.

Я кивнула. Мы пересчитали ассигнации быстро, молча, отсчитывая бумажку за бумажкой. Отложили небольшую сумму, которую я пущу на хозяйство. Остальное завернули обратно, спрятали в сундучок.

Перенесли сундучок по коридору, через разобранный проход, до дна колодца. Он был тяжёлым, но Ветров нёс его, не жалуясь, а я светила ему, стараясь, чтобы лампа не коптила.

На дне колодца Ветров поставил сундучок на землю, взял лопату и вырыл неглубокое углубление прямо у стены, где земля была помягче. Обложил его плоскими камнями, которые нашёл тут же, вокруг.

— На первое время сойдёт, — сказал он, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

Он опустил сундучок в углубление, засыпал сверху землёй и мелкими камнями, притоптал ногой. Я светила лампой, наблюдая за его работой, и думала о том, как странно всё складывается. Ещё месяц назад я сидела в своей квартире в двадцать первом веке, пила кофе и понятия не имела, что буду стоять на дне заброшенного колодца с доктором из прошлого и прятать клад своего дяди.

— Потом прикроем получше, — сказал Ветров, отряхивая руки.

— А выход на поверхность? — спросила я. — Надо выяснить, что находится над колодцем.

— Да. Но это днём, со двора. Я пригляжусь.

Он оглядел колодец ещё раз, потом предложил:

— Проход заложим обратно камнями? Чтобы никто случайно не набрёл.

— Давайте не полностью, — ответила я. — Оставим небольшую щель для воздуха. И чтобы в случае чего быстро разобрать.

Ветров согласился. Но сейчас уже было далеко за полночь. Чувствовала, как слипаются глаза, как тяжелеют веки. Мы решили заняться этим в другой раз.

Вернулись к двери. Ветров взял меня за руку. Жест был тёплым, ободряющим. Его пальцы сжали мои, и я почувствовала, как уходит напряжение.

— Я рад, что мы теперь сообща владеем этой тайной, — сказал он.

— И я рада, — ответила я. — Спасибо, что не промолчали. Вы могли бы и не рассказывать.

— Не мог бы, — он усмехнулся, и в этой усмешке была такая искренность, что у меня что-то дрогнуло внутри. — Вы не чужая мне, Вера. Врать друг другу ни к чему. Доброй ночи. Идите!

Он ушёл в сторону своей спальни, своего дома. Я слышала, как стихают его шаги в темноте каменного коридора. Заперла дверь в моём подвале, провернула ключ. Погасила лампу и поднялась на кухню.

Закрыла люк, набросила половик, повернулась и… вздрогнула.

В дверях кухни стояла Агаша. Бледная, с круглыми глазами, в ночной рубахе и накинутом платке на плечи. В руке она держала кружку.

— Вера Ивановна… вы ли это? — голос её дрожал, и я видела, как она крестится на меня, как на привидение. — Из подвала? Господи, я воды попить зашла, а тут… Вы оттуда вылезаете, а я уж и не знала, кричать или креститься.

Я быстро нашлась. Сердце неистово билось, но голос звучал ровно.

— Мышей проверяла, Агаша. Завелись, видно. Поставила ловушку. Всё в порядке, не беспокойтесь. Идите спать.

Она не совсем поверила, я это видела. Но спорить не стала. Только вздохнула, перекрестилась ещё раз и побрела к себе, шаркая тапками по полу, бормоча под нос:

— Чудеса, да и только. Из подвала вылезают… Не к добру это, ох не к добру.

— Агаша, постойте, — окликнула я.

Она остановилась, обернулась.

Я достала из кармана платья фотографию и подошла к ней ближе.

— Нашла это в старом шкафу в подвале. Вы не узнаёте этого человека? Вы дядю знали давно. Может, он приезжал к нему или…

Агаша взяла снимок дрожащими руками, поднесла к лампе. Её лицо побледнело ещё сильнее. Она перекрестилась мелко, часто.

— Ох, барышня… Это господин… господин Пряшников. Они с Петром Сергеевичем дружбу водили. Приезжал часто, подолгу в кабинете запирались. Говорили тихо, чтобы никто не слышал. А потом… это ещё до болезни дяди… пришли люди в форме и забрали его. Прямо отсюда забрали. Пётр Сергеевич велел молчать, никому ни слова.

— За что его забрали? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Кто ж знает, барышня. Смутное время.

Я забрала фотографию, спрятала обратно в карман, как самую ценную улику.

— Спасибо, Агаша. Теперь идите спать. И никому ни слова, как дядя велел. Это важно.

Она кивнула, перекрестилась ещё раз и ушла, бормоча молитву.