Но тут же вспомнила, что я врач из будущего. И как бы не пришлось самой лечить себя от переутомления. Две недели назад лежала в бреду, а сегодня лазаю по подвалам и открываю заколдованные двери. Может, пора и честь знать?

Я закрыла глаза, прислушиваясь к дыханию моря за окном.

Всё будет хорошо. Завтра новый день.

И главное, я успела. Сундучок спрятан, ключ на месте. А тайный коридор подождёт.

Глава 12

Первый выход в свет

Проснулась я с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь неплотно задёрнутую шторку, от странного, почти забытого чувства предвкушения. Сегодня мне предстояло то, что в обычной жизни кажется пустяком, а здесь, в этой чужой и одновременно родной реальности, стало событием: мой первый выход в город.

С тех пор как я очнулась в теле Веры Ивановны, мой мир ограничивался домом, двором и верандой, с которой открывалось море. Я знала запах сырости в подвале, скрип половиц на втором этаже, пыль на старых книгах в шкафу. Но за низким деревянным штакетником, отделявшим наш участок от улицы, начиналась жизнь, которую я видела только на пожелтевших чёрно-белых снимках в краеведческом музее и на страницах книг по истории Крыма. Теперь эта жизнь сама шла ко мне навстречу.

Я подошла к трюмо и долго разглядывала своё отражение. Вера Ивановна оказалась девушкой небогатой, но со вкусом: платье, которое я приготовила с вечера, было лучшим из тех, что висели в шкафу. Ситцевое, в мелкую тёмно-синюю клетку, с кружевным воротником, туго охватывавшим шею, и длинными рукавами, собранными на манжетах в аккуратные сборки. Я поправила причёску — коса, уложенная вокруг головы короной, — и достала из шкатулки единственную драгоценность, доставшуюся Вере Ивановне от матери или бабушки: маленькую серебряную брошь в виде цветка, давно потускневшую, но всё ещё изящную.

В глубине сознания шевельнулось одобрение Ивановны. Спасибо, родная. Постараюсь тебя не подвести.

Внизу уже ждала Агаша. В руках она держала большую плетёную корзину, с которой ходила на рынок. Такие корзины, удобные и вместительные, в двадцать первом веке почти исчезли, вытесненные полиэтиленовыми пакетами и колёсными сумками. Сейчас корзина казалась не анахронизмом, а самым естественным предметом в мире.

— Агаша, а как мы понесём всё, что купим? — спросила я, глядя на неё с сомнением. — В одной корзине много не унести.

Она удивлённо подняла бровь, и я поняла, что сморозила глупость. Вера Ивановна, конечно же, знала, как устроены закупки. Пришлось выкручиваться.

— Я привыкла, когда жила одна и работала учительницей, сама таскала всё из лавок, — быстро добавила я. — А в имении, где служила гувернанткой, обо всём заботилась экономка. Вот и отвыкла от здешних порядков.

Агаша понимающе кивнула, но лёгкая тень сомнения на мгновение пробежала по её лицу.

— А мы и не понесём, — усмехнулась она, поправляя платок на голове. — У каждого торговца свои мальчики. Прикажешь, они доставят товар на дом, а ты расплатишься на месте. У меня с ними давно расчёт.

Мальчики на побегушках. Я вспомнила, что читала о такой практике. В дореволюционной России при каждой мало-мальски приличной лавке держали подростков, которые упаковывали покупки, подметали полы и бегали с заказами по городу. Обычно это были беспризорники или сироты из бедных семей, получавшие за свой труд скудную плату и кормёжку. Мысль об этом кольнула где-то в груди, но я решила пока не углубляться.

— Договоримся о поставках, — продолжала Агаша, — и всё само приедет. Потому и корзина маленькая. Для мелочи.

Мы вышли за калитку, и я на мгновение замерла на пороге, вдыхая утренний воздух. Море пахло особенно сильно: йодом, влажными водорослями, лёгкой горчинкой свободы. Вокруг стояли такие же дома из рыжеватого ракушечника, как наш: одно- и двухэтажные, с черепичными крышами, с резными наличниками на окнах. Совсем не такие, какими я видела их в будущем: обшарпанными, с осыпающейся штукатуркой.

Сейчас они выглядели почти новыми, крепкими, ухоженными. В одном из них жил Алексей Павлович. Я чуть заметно улыбнулась и перевела взгляд на улицу.

Какая же она другая, чем я помнила по старым фотографиям. На снимках из краеведческого музея: чужое, далёкое, почти нереальное, словно картинки из чужой жизни. А здесь, наяву — живое, дышащее, настоящее.