— Ты изменился, посланник. Раньше ты был просто воином. А теперь ты муж. Настоящий. Она согласится. Я в это верю. И поезд верит. И все мы верим. Но помни, — дух посмотрел на меня своими древними, мудрыми глазами, и в них не было ни укора, ни осуждения, только тихая печаль, — это и эгоизм, посланник. Ей будет больно расстаться с человеческой привычной жизнью. С её скоротечностью. С её простыми радостями. Родители однажды уйдут. Друзья состарятся и покинут этот мир, а Мэй останется. Молодой. Вечной. С тобой.

Я сглотнул. Я понимал это. Слишком хорошо понимал.

— Ты хочешь дать ей вечность. Но вечность для смертного — это ещё и прощание со всем, что он знал. С тем, к чему привык. С самим понятием «жизнь», у которой есть начало и конец. Ты просишь её отказаться от человечности. Не от тела — от души смертной. От права стареть, болеть, уходить. От права быть человеком.

Я молчал. Поезд мягко качался, за окном проплывали поля, а в вагоне стояла тишина — даже огненный дух перестал кружиться и замер на спинке сиденья.

— Я знаю, — сказал я наконец. — Я знаю, что это эгоизм. Я знаю, что прошу у неё невозможного. Но я не могу иначе. Не в этой жизни. Я не могу снова стоять над её могилой и знать, что опоздал. Я не могу снова искать её по всему свету, не зная, в каком теле она родилась и вспомнит ли она меня. Я не могу, — я поднял глаза на духа. — Я просто не могу.

Дух медленно кивнул.

— Я не осуждаю, посланник. Я просто хочу, чтобы ты помнил. Когда она узнает. Когда она спросит — дай ей время. Дай ей поплакать. Дай ей позлиться. Дай ей испугаться. И только потом — дай ей выбрать. Без уговоров. Без магии. Если она выберет сама — это уже не эгоизм. Это любовь. Настоящая. Та, ради которой стоит жить вечно.

Глава 26

Дом

Поезд затормозил. Мягко, почти неслышно. Двери открылись, и я вышел уже в мире духов.

Та самая картинка. Та, что я посылал в её сны каждую ночь. Бесконечные рисовые поля, простирающиеся до самого горизонта. Полевые цветы — алые, лиловые, золотистые — колышутся на ветру. Гора впереди, покрытая густым лесом. Песчаная тропинка, уходящая вверх и мой храм.

Здесь, в мире духов, он не спал. Красные тории сияли в лунном свете, каменные фонари горели живым огнём, и сам храм — древний, величественный, с деревянными балками и резными лисами — дышал. Ждал. Жил.

Я прошёл через первые тории. И духи-лисы тут же очнулись.

Каменные изваяния ожили. Зашевелились. Стряхнули с себя вековую пыль и сошли с пьедесталов.

— Господин! — первый лис склонил голову.

— Хозяин! — второй вильнул хвостом.

— Вы вернулись! — третий, самый маленький, тот, что всегда ждал у самых ворот, бросился ко мне и закружился вокруг ног.

— Вернулся, — я погладил его по голове. — И у меня новости. Она нашлась. Мэй. Наша госпожа. Скоро она будет здесь. По-настоящему. Не во сне. Наяву.

— Я видел её во сне! Видел! — первый лис запрыгал вокруг меня. — Она шла по тропинке, и от неё пахло сакурой! Прямо как в прошлой жизни!

— А я еле сдержался, чтобы не обратиться в духа прямо перед ней! — второй лис, тот, что всегда был самым нетерпеливым, замахал хвостом. — Она смотрела на мою статую и сказала: «Какие красивые!» А я внутри камня чуть не рассыпался от счастья!

— Я тоже! Я тоже! — третий подпрыгивал на месте. — Она прошла мимо меня и коснулась пальцем моего носа! Моего каменного носа! Я думал, что умру! Снова! Во второй раз!

Они наперебой рассказывали, перебивая друг друга, размахивая хвостами и сверкая глазами. Я слушал их, улыбаясь. Обратился в кицунэ — в свою истинную форму, с девятью серебристыми хвостами, с белыми волосами до пояса, с алой лентой в волосах. Прошёл в храм и сел на возвышение, скрестив ноги.

Вокруг тут же засуетились духи: домовые духи, что веками хранили этот храм, духи-хранители дома и огня и маленькие духи-лисы — те, что не имели силы обратиться в каменные статуи, но были преданы мне так же, как и старшие. Они несли чай, поправляли подушки, зажигали фонари. Храм ожил.

Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Запах старого дерева, благовоний и полевых цветов. Запах дома. Нашего дома. Её и моего.

— Скоро, — сказал я в темноту. — Скоро она придёт сюда по-настоящему. Не во сне. Наяву. И вы все сможете говорить с ней, и получать от неё печенье. Обещаю.

— Ура! Ура! Поздравляем, господин! — духи запрыгали, закружились, захлопали в ладоши. Маленькие лисы завертели хвостами, домовые засуетились с чаем и даже старый храмовый фонарь замерцал ярче.

— Пока рано, — я поднял руку, и они затихли. — Путь длинный и сделан лишь первый шаг. Она ещё не помнит. Не знает. Не выбрала.