— Моя Мэй, — прошептал я, убирая руку. — Не сегодня. Не во сне. Когда ты будешь готова. Когда ты вспомнишь. Когда ты сама придёшь ко мне.

Я поцеловал её в лоб, в кончик носа, в припухшие от поцелуев губы. Она смотрела на меня затуманенными глазами — сонными, но полными желания.

— Я хочу, чтобы наш первый раз в этой жизни был настоящим. Ты заслуживаешь этого, Мэй. Ты заслуживаешь всего.

Она моргнула, пытаясь понять, пытаясь удержать ускользающий сон. Её пальцы всё ещё сжимали моё каригину.

— Ты… ты приснишься мне завтра?

— Каждую ночь, — я улыбнулся. — Пока ты сама не найдёшь меня наяву.

Я укрыл её хвостами, прижал к себе и зашептал древние слова — те, что помогали ей спать, те, что охраняли её сны, те, что я шептал ей в прошлой жизни, когда она была моей. Она закрыла глаза. Дыхание выровнялось. Уснула.

А я остался. Держал её в объятиях до самого рассвета. Не спал. Смотрел. Ждал. Завтра. Завтра всё начнётся по-настоящему.

Чёрт. Какая же это пытка быть рядом с ней в постели, трогать её и не переступить грань. Не сделать своей. Не погрузиться в неё полностью, как я делал сотни раз в прошлой жизни.

Я навёл на неё глубокий сон — древнее заклинание, которому научился ещё в первые века своей службы у Инари. Теперь она не проснётся до утра. Не почувствует. Не узнает. Будет думать, что это был просто сон. Красивый. Чувственный. Нереальный.

Я провёл ладонью по её волосам — чёрным, шёлковым, рассыпавшимся по подушке. Погладил плечи. Ключицы. Спустился ниже, к груди. Мягкая. Тёплая. Идеальная. Мои пальцы скользнули по её животу, по изгибу талии, по бёдрам — туда, где под тонкой тканью скрывалось тело, которое я знал лучше своего собственного. Каждое прикосновение было пыткой и блаженством одновременно. Моя Мэй. Моя женщина. Моя жена. Лежит здесь, рядом, тёплая, живая, настоящая и я не могу её взять. Пока не могу. Пока она не вспомнит. Пока не скажет «да» осознанно. Пока не посмотрит на меня теми глазами — не сонными, а настоящими, — и не произнесёт: «Я хочу быть твоей. Навсегда».

Я склонился над ней и поцеловал в висок.

— Спи, моя хорошая. Спи. Завтра. Завтра всё начнётся.

Мои руки ещё долго гладили её тело, а я смотрел в темноту и считал часы до рассвета.

Я обратился в лиса перед самым рассветом. Девять хвостов втянулись, тело уменьшилось, когти мягко коснулись простыни, и я лёг рядом с ней, как делал теперь каждую ночь. Большой белый лис. Её лис. Её Рэн.

Она открыла глаза. Сонные. Затуманенные. Увидела меня и тут же вспыхнула.

— Рэн… боже… — она прижала ладони к пылающим щекам и зарылась лицом в подушку. — Такой сон приснился… боже, боже… я что, извращенка?

Я лежал и смотрел на неё. Моя девочка. Моя жена. Смущается так, будто мы вчера не целовались посреди фестиваля. Будто не отвечала на мои поцелуи. Будто не стонала мне в губы.

Я про себя рассмеялся.

Если бы ты знала, Мэй. Если бы ты только знала, какая ты и на что способна, когда я тебя раскрою. Когда сделаю своей. По-настоящему. Когда твоё тело вспомнит то, что помнит душа. Когда ты перестанешь смущаться и начнёшь требовать. Брать. Любить так же жадно, как я люблю тебя.

Да-а-а, ты извращенка, моя жена. Ещё какая. В прошлой жизни ты сама стаскивала с меня каригину и шептала такое, от чего у меня — у первого посланника Инари — горели уши. Ты просто не помнишь. Но вспомнишь. Я тебе помогу.

Я зевнул, положил морду на лапы и прикрыл глаза, делая вид, что ничего не понимаю. А сам наблюдал сквозь ресницы, как она прячет лицо в подушку, как её плечи дрожат от смущения, как она тихо шепчет: «Боже, боже, мне приснилось, что он меня трогал… и мне понравилось…»

Понравилось, Мэй? Подожди. Ты ещё не знаешь, что такое «понравилось». Скоро узнаешь. Очень скоро.

Она подскочила с кровати. Резко. Решительно. И, не глядя на меня, стянула футболку через голову. Бросила на стул. Потянулась за лифчиком.

А я смотрел.

Чёрт. Неправильно. Нельзя. Она думает, что я просто лис. Просто зверь. Что передо мной можно не стесняться. Что лис не понимает, не оценивает, не хочет.

Но я понимал. Я оценивал. Я хотел.

Её грудь оказалась прямо передо мной. Та самая, которую я гладил ночью. Та самая, которую знал наизусть. Тело моей жены. Моё тело. То, что принадлежало мне пятьсот лет назад и будет принадлежать снова.