А потом он углубил поцелуй. Притянул меня ближе — так, что я почувствовала биение его сердца сквозь шёлк. Его пальцы скользнули по моей шее, зарылись в волосы. Поцелуй стал глубже, настойчивее, горячее. Я смутилась, замерла на долю секунды, но потом ответила. Мои пальцы сжали ткань его хаори, притягивая ещё ближе. Голова кружилась. Весь мир сузился до его губ, его рук, его дыхания.

Где-то далеко играла музыка. Где-то падали лепестки. Где-то смеялась Харука. А здесь, посреди фестиваля кицунэ, я целовалась с человеком, который носил на плечах огненные лепестки, а на лице — лисью маску.

Мы целовались. Его губы были тёплыми, требовательными, но не грубыми — он целовал так, будто имел право. Его пальцы скользнули по моей шее вверх, зарылись в волосы, распуская высокий хвост. Шпилька выпала и звякнула о каменную плитку площади, но никто из нас не обратил на это внимания.

Он прижал меня к себе крепче. Сквозь слои шёлка я чувствовала жар его тела. Его грудь — твёрдая, широкая — вжималась в мою. Его рука на моей талии сжалась сильнее, пальцы впились в пояс кимоно. Я потеряла опору под ногами, но он держал меня.

Его язык коснулся моих губ — сначала осторожно, потом смелее. Я ахнула, и он воспользовался этим, углубляя поцелуй. Голова кружилась. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его сквозь кимоно.

Он оторвался от моих губ лишь на секунду — чтобы скользнуть поцелуем по скуле, по краю челюсти, по шее туда, где бешено бился пульс. Я выгнулась в его руках и с моих губ сорвался стон. Тихий. Сдавленный. Совершенно неприличный.

Я замерла. Щёки вспыхнули. Боже, я только что застонала посреди фестиваля. В толпе людей. В маске кицунэ. Как героиня моей собственной манги, честное слово.

Он услышал. Конечно, услышал. И вместо того чтобы отстраниться, притянул меня ещё ближе. Вплотную. Так, что между нашими телами не осталось и миллиметра шёлка. Его губы снова нашли мои — глубоко, страстно, жадно. Он целовал меня так, будто я была воздухом, а он задыхался. Будто весь вечер, весь фестиваль, весь этот день он ждал только одного — этого момента.

Он тихо, гортанно выдохнул мне в губы, и я почувствовала, как его пальцы дрогнули на моей талии. Не от холода. Не от волнения. От желания. Я почувствовала всё это в том, как он прижимал меня, как дышал, как его сердце колотилось в такт моему и растворилась в этом моменте окончательно, без остатка.

— Мэй… — выдохнул он, всё ещё держа меня в объятиях. Его лоб прижался к моему лбу, дыхание было тяжёлым, неровным. — Прости. Не сдержался.

— Всё хорошо, — прошептала я. Голос дрожал, но я не отстранялась. Не хотела.

— Ты ответила мне, — он чуть отодвинулся, заглянул мне в глаза сквозь прорези маски. — Спасибо.

— Рэн…

— Может, этот день — начало чего-то большего, Мэй?

Сердце пропустило удар. Вот так прямо. Без увиливаний. Без деловых интонаций. Настоящий вопрос. Настоящий момент.

— Может, — прошептала я.

— Дашь мне свой номер?

— Да… конечно.

Я полезла в сумочку за телефоном. Он всё ещё держал меня за талию. Его пальцы чуть сжимали шёлк кимоно, не отпуская, а потом его губы снова коснулись моей щеки. Легко. Невесомо. Прошлись по скуле. Я ахнула, телефон чуть не выпал из рук.

— Рэн…

— Ты вкусная, Мэй, — прошептал он прямо мне в ухо. — Не смог удержаться.

Я покраснела. От кончиков ушей до самых пят. Пальцы дрожали, когда я диктовала номер, а он вбивал его в свой телефон одной рукой, потому что вторая всё ещё лежала на моей талии.

— Завтра, Мэй, приезжай в мою компанию, — сказал он, всё ещё не выпуская меня из объятий. — Я скину адрес. Посмотришь студию, обсудим детали. Всё официально. Возьми документы и черновики. Без телефонов.

— Хорошо, — я улыбнулась, вспоминая, как Харука тыкала ему в лицо постельной сценой.

— И Мэй… — он чуть помедлил. — Пошли на свидание? Завтра. После встречи в издательстве. Не как инвестор и художник. Просто как мужчина и женщина.

Я стояла, сердце выпрыгивало из груди. Он смотрел на меня сквозь прорези лисьей маски — ждал. Серьёзно. Без улыбки. Только глаза горели тем самым янтарным огнём.

— Да… — выдохнула я. — Хорошо… Рэн.